Игорь Малышев – Театральная сказка (страница 21)
Лодка, звёзды и отец
Как это часто бывало после спектаклей, Ветка долго ворочалась, вздыхала, сопела. Эмоции, принесённые из-за сцены, бродили в ней, как молодое вино, кружили голову. Уснуть было совершенно невозможно. Она скинула одеяло, поставила ноги на холодный пол.
– Не спится? – спросил Мыш, который тоже не мог уснуть.
Ветка пошлёпала ногами по половицам.
– Никак. Мышик, расскажи что-нибудь.
– Хорошее?
– Конечно. О плохом я и сама много знаю.
Мыш закрыл глаза.
– Тогда я расскажу про отца.
– Ага.
Девочка улеглась и приготовилась слушать.
– У нас с отцом была байдарка. Надувная, трёхместная…
– Разве бывают надувные байдарки?
– Бывают. Очень удобная вещь. Весила всего килограмм двенадцать. Это вместе с вёслами и насосом. «Плотва» называлась. Она и похожа была на плотвичку. Длинная, узкая, остроносая. Надували обычным насосом-«лягушкой» за двадцать минут. После того как мама нас бросила, третье место в лодке пустовало, и мы пристраивали туда палатку и продукты.
– А «пенки»?
– «Пенки» клали под сиденья. Чтобы не простыть, да и вообще удобно. По Москве-реке ходили, Клязьме, Воре. На Шерну выбирались. В Подмосковье очень хорошие реки. Какие-то домашние, уютные. Ты никогда не ходила?
– Нет, не пришлось как-то.
– Мне очень нравились вылазки на реку. Особенно ночные, хоть отец и недолюбливал такие заплывы. Ведь ночью не всякое препятствие разглядишь. На подмосковных реках, конечно, ни порогов, ни водопадов не бывает, но всякие «интересности» случаются. То заторы, то поваленные деревья, то мосты-однодневки, низкие, узкие, от ледохода до ледохода стоят. Проплыть, конечно, можно, но иногда приходилось вылезать, пустую лодку под мостом проталкивать и только потом сверху садиться.
Однажды очень неприятный, даже жутковатый случай был. Шли ночью по Шерне, проплывали под ивой, она как арка над водой нагибалась. И как мы только умудрились заметить, что там кто-то леску с крючками к ветке привязал?! Случайно фонарь включили, папа видит, у него по плечу леска с крючками ползёт. Наживка на них какая-то, мясо или кусочки рыбы. Просто повезло, что ни один крючок не впился, ни в отца, ни в меня. После этого случая под деревьями старались не плавать.
– Мать моя женщина! Ужас какой! – передёрнулась Ветка, представив цепь хищных рыболовных крючков.
– До сих пор вспоминать страшно! – согласился Мыш. – Но зато знала бы ты, как здорово ночью в лодке! Вдали от городов, в глуши небо чёрное-чёрное и звёзд просто несметное количество. Чем дольше смотришь, тем больше их видишь. Там спутники видны, представляешь? И вот я плыву по чёрной воде, у меня звёзды внизу, звёзды вверху, и сам я будто бы уже где-то в космосе… «И звезда с звездою говорит». Река качает лодку и меня вместе с ней, мягко, как-то очень по-матерински. Тепло, уютно, безопасно. И так я был благодарен этой ночи, реке, звёздам, отцу… что даже плакал иногда. Молчал и плакал от благодарности. Отец не видел. Ночь же, темно.
Плывём, лежу, смотрю в небо. Звёзд, как снежинок в снегопад. Шерна очень извилистая река, звёзды кружатся, кружатся… Отец гребёт тихо, почти бесшумно. И такое чувство безопасности… Хоть и помню о крючках, заторах, а всё равно огромное ощущение безопасности. Никогда такого не чувствовал, даже когда в своей постели засыпал. Казалось бы, река, всякое может случиться, а всё равно, здесь отец, папа, и я ничего не боюсь.
Звёзды плывут, спутники, самолёты, деревья над водой нависают, тёмные, неподвижные… Птицы ночные вскрикивают. Дымом тянет от дальнего костра, запах спокойный, домашний.
Закрываю глаза, засыпаю. Не чувствую, как лодка упирается в берег, как отец разжигает костёр, ставит палатку, как переносит меня, укрывает и целует в лоб. Ничего этого не чувствую.
Помню, как просыпаюсь утром. В палатке жара страшная, и я, высунув от жажды язык, иду искать воду. Отец смеётся надо мной, суёт бутылку минералки, которая провела ночь в траве и оттого прохладная и колючая, как новогодняя ёлка.
В котелке на газовой горелке булькает кипяток. Отец заваривает мне «Доширак» или «Роллтон», которыми в обычной жизни не разрешает питаться, потому что мусорная, вредная пища, но здесь можно. Я умываюсь в реке, смотрю, как плавают у мелкого песчаного дна мальки, возвращаюсь к палатке, ем лапшу пополам с тушёнкой, безумно вкусно. Утреннее солнце жжёт кожу, словно у меня по сотне маленьких когтистых птиц на каждом плече. Мою посуду в реке, мальки склёвывают остатки лапши. Вода холодная, бодрит, солнце бьётся на мелкой волне, всё обещает прекрасный день. Стою над рекой, гляжу на отражения облаков, прозрачный утренний месяц. Кажется, что наступило бесконечное счастье и дальше будут только облака, солнце, месяц, река и отец. И даже гадюки, которых иногда случалось видеть в траве, не могли потревожить моего счастья, оно было вечным, как земля и небо.
Отец сворачивал палатку, «пенки», спальники, я укладывал их в лодку, мы отплывали, и река снова несла нас на своих руках.
Мне нравилось вставать в лодке во весь рост и, балансируя, смотреть вперёд. Нравилось представлять себя капитаном судна, которым я управляю силой своей мысли. Одним движением воли я «заставлял» байдарку поворачивать, отводил её от берега, огибал поваленные деревья. Когда надоедало, падал за борт, в воду, нырял, доставал до дна, приносил отцу найденные там ракушки. Он нырял вместе со мной, мы вместе исследовали речные глубины, а потом догоняли уплывшую лодку и забирались обратно на борт.
Приставали к берегу, готовили обед, ловили бабочек, ходили на руках, боролись, общались со случайными людьми, остановившимися поблизости. Они угощали нас шашлыком, жареными сосисками, мы отдаривались конфетами, пряниками.
И знаешь, отчего-то все люди тогда были очень большие и добрые. И если у них бывали собаки, то и они тоже были большие и добрые. Я играл с ними, кидал тарелки-фрисби, тискал. Я вообще собачник, со щенками готов бесконечно возиться. Ещё мы стреляли по мишеням из луков, ружей, арбалетов. Я не попадал почти никогда, отец – почти всегда. Пели песни под гитару – «Кино», «ЧайФ», «Сплин», «ГО», «Чёрного Лукича»…
Мальчик умолк.
– Ветка, останови меня, иначе я расплачусь…
За сценой. Тень птицы
– В прошлый раз ты очень глубоко уколол, – сказал Мыш, протягивая палец. – Кровь долго шла.
Гном сосредоточенно ткнул его шипом дикой розы и, глядя на точку, которая стала быстро набухать красным, сказал:
– Мужчине, а тем более актёру, не пристало жаловаться на такие мелочи.
– Скажи, это правда, что нас ничто не сможет убить во время этих наших… путешествий? – спросил Мыш, провожая взглядом упавшую в траву каплю.
Гном занялся Веткой. Та пискнула.
– Гном, признайся, ты скрытый садист? – недовольно проворчала она. – Больно же.
– И эта туда же. Что ж вы такие неженки-то?
Гном выпустил руку девочки.
– Теперь насчёт «убить», – произнёс он с расстановкой. – Я, наверное, был не прав, что не рассказал вам сразу. Честно говоря, боялся…
– Чего? – спросил Мыш, глядя, как Гном теребит бороду.
– Боялся, что, если скажу, вы откажетесь идти за сцену.
Гном продолжал мучить растительность на лице. Когда он нервничал, то становился похожим на Альберта, пусть тот и был ниже ростом и в два раза шире.
– Да говори уже! – не выдержала Ветка.
– Вы же знаете, что Дионис – бог театра, вина и…
– Безумия, – закончил за него Мыш.
– Верно. И у его безумия есть конкретное воплощение. Видели леопардов?
– Конечно.
– Вот. Они-то и есть его безумие. Пока они под надзором Диониса, их можно не опасаться. Но когда они отправляются самостоятельно рыскать по Засценью… Тут всякое может случиться. Особенно если вы чем-то досадили им. Вы же ещё не успели поссориться с этими милыми котятками?
– Нет вроде, – переглянулись дети.
– Вот и молодцы, вот и прекрасно. Так и продолжайте.
Гном был искренне рад их ответу. У него даже морщины на лбу разгладились.