Игорь Козлов – Искатель, 1996 №3 (страница 25)

— Семь. Оттиха умерла. Осенью.

— Помню, — подтвердил Вовка и с шумным бульканьем влил в глотку пива. Еще раз приложился, и бутылка закувыркалась в грязный придорожный снег. — Весна начинается. Как и осень — гиблое время для стариков. — Он закурил, открыл вторую бутылку. — От развилки сколько — километра полтора до дома?

— Может, полтора.

— Не боишься один?

— Нет.

Односложные ответы не понравились Жуку, отбили охоту спрашивать, поэтому полностью отдался пиву. Вскоре вторая бутылка улетела в окно, за ней — третья. Жук лениво потянулся, выпятив рвущие рубашку бугры мышц, по-кошачьи пощурился на солнце, которое клонилось к лесу, сонно похлопал глазами.

— Вздремну я.

Алексей как раз довел машину до развилки, притормозил. Когда Сашка Ридель выпрыгнул из кабины Жук захлопнул за ним дверцу, прислонился к ней, поерзал по стеклу, как испорченный «дворник», устраиваясь поудобней, и быстро захрапел. А Лешка не спеша повел погромыхивающий бревнами КамАЗ в райцентр.

Он отъехал метров на семьсот от развилки и увидел, что вдоль леса по дальнему краю поля бежит стая собак. Они были крупными и серыми, двигались прыжками след в след, то вырастая над снегом, то исчезая в нем. Лешка перевел взгляд на дорогу. Большие собаки, как волки. А может, и волки. Впереди был подъем, и Алексей начал разгонять автомобиль, чтобы не застрять. Двигатель загудел сердито, лобовое стекло прицелилось в багрово-серые облака. Натужно фыркая выхлопной трубой, КамАЗ преодолел подъем. Алексей убавил газ, и колеса заметались по колее, почти не слушаясь руля. А может, и волки, припомнилось Лешке.

— Риделенок, наверное, со страху на дерево залез и полные штаны наложил, — решил он вслух.

— Угу, — сквозь дрему буркнул Жук. Голова его посунулась книзу, машину тряхнуло, и он стукнулся о дверцу.

— У-у… — недовольно замычал Вовка, выпрямляясь. Он широко зевнул, потянулся, тряхнул лохматой головой. — Что ты там говорил?

— Ридель со страху вместе с деревом, наверное, трясется.

— Почему?

— Кажись, волки пробежали, целая стая.

— Где? — насторожившись, спросил Жук.

— По полю, что от развилки начинается.

— Точно волки, не ошибся?

— Может, и собаки, — ответил Лешка, — но больно крупные. Вот они пуганут Сашку!

— А если не успеет на дерево залезть?

Жук посмотрел на обочину. Глубоко, да и места мало, с прицепом не развернешься.

— Тормози!

Лешка удивленно посмотрел на него.

— Останавливайся! — рявкнул Жук.

Не успел КамАЗ остановиться, как Жук выпрыгнул из кабины. Лешка тоже вылез, подошел к нему. Вовка рылся в ящике для инструментов.

— Лешка! — не оборачиваясь, позвал он.

— Ну.

— Ты здесь? Давай отсоединяй провода и шланги, — он кивнул на провода сигнализации и шланги тормозной системы, связывающий тягач с полуприцепом. — Только быстро!

Алексей забрался на раму выполнять приказ. Рядом стучала кувалда: Жук оббивал наледь со штанг.

— Лешка!.. Лешка, мать твою.

Алексей подбежал.

— Помогай?

Он помогал наставнику выдвигать и устанавливать штанги, слушал сиплое дыхание, прерываемое буханьем кувалды и матюгами, видел руки Вовки — забрызганные кровью, волосатые и короткопалые. Они вминались в ржавое холодное железо, покрытое грязными бугорками льда, дергали его яростно, будто хотели отломать штанги. Когда Жук понял, что справится сам, приказал:

— Иди отсоединяй. Не будут выкручиваться — рви!

Алексей быстро справился со шлангом, в кабину залез одновременно с Жуком. Автомобиль натужно взревел, прыгнул вперед. Сзади протяжно взвизгнуло железо и ухнули бревна — тягач вылез из-под полуприцепа. Ох и намаются, когда цеплять будут!

КамАЗ летел по петлистой дороге, подпрыгивал, клевал кабиной, казалось, сейчас врубится бампером в обледенелый рубец снега между колесами.

Вот и развилка. Тягач резко затормозил, просунулся юзом мимо поворота. Из-под колес взметнулась снежная пыль, автомобиль прополз по целине, выбрался на дорогу.

Алексей внимательно осматривал деревья на обочине. На хвойные нечего смотреть: елки слишком низкие, а сосны с гладкими стволами, не заберешься. Лиственные и достаточно высокие попадались не часто. Риделя нигде не было, зря только возвращались.

Вдруг звонко щелкнула педаль тормоза, автомобиль, наклонившись вперед кабиной, завилял, будто плыл по воде. Жук дернул рычаг ручного тормоза и выпрыгнул из кабины. Лешка вылез только после полной остановки автомобиля.

Владимир Жук стоял на обочине метрах в двадцати позади тягача. Он мял рукой усы и смотрел в одну точку. Алексей замер рядом, почувствовав, как холодеет темя. Возле толстого дерева на примятом, в оспинах человеческих и волчьих следов снегу валялась обломленная ветка. Ближе к обочине лежал порванный портфель, а рядом — учебники и тетрадки. Там, где снег был взрыхлен больше всего и покрыт ржавыми пятнами, шевелились от ветра клочья одежды и завязанный пионерский галстук. Все это Лешка увидел в один миг, но выхватил другое, что разглядел не сразу: кость была свежая, с розовыми волокнами…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Учитель математики Евгений Митрофанович по прозвищу Лисипед (за такое произношение слова «велосипед») с неизвестно где приобретенным кавказским акцентом говорил:

— Дэти, запишитэ тэму урока…

Алексей нехотя поводил ручкой в общей тетради, одной на все предметы, поднял голову. Лисипед, как всегда, искал тряпку — заглядывая в стол, за доску, под стул и так низко наклонялся, что очки с треснутыми стеклами в коричневой оправе, перевязанной в нескольких местах синей изолентой, сползли на самый кончик пористого, в красных прожилках носа. Нашлась тряпка в кармане пиджака. Там же оказался и мел, поэтому карманы и рукава постоянно были белые. Трясущейся рукой учитель начертил пирамиду. Линии получились кривые, точно бумажные пирамиду облили водой и она расползлась. Видать, наклюкался вчера на зависть сапожнику, а похмелиться не успел. Иначе бы вызывал к доске и засыпал во время ответа ученика, кунял носом, пока не упадут очки. Если они оставались целы, выводил в журнале жирную пятерку, а если разбивались, к концу урока полкласса оказывались в коридоре, причем Порфиров и Тюхнин — первыми. Сегодня же Лисипед будет что-нибудь отчаянно доказывать, обращаясь к доске, а не к ученикам, потому что эти бестолочи, как он повторял время от времени, все равно ничего не поймут. А зачем понимать? Баранку и без математики можно крутить. В окно и то интересней смотреть.

Весна запоздала на месяц, скоро май, а в кустах, в тени забора, все еще стоят лужи от недавно растаявшего снега. На широкой планке, что прибита к верхушкам штакетин, развалился рыжий кот. Шерсть у него клочьями — линяет. Хорошо коту: лежи себе, жмурься на солнышке — ни забот, ни хлопот.

Кроме Лешки за котом наблюдали две вороны. Они перекаркнулись и перелетели с дерева на забор. Та, что села с хвоста, повертела черно-серой головкой, осторожно, бочком, подкралась к коту и клюнула. Рыжий встряхнулся, проводил злым взглядом убегающую птицу, лег головой в ее сторону. Не успел он закрыть глаза, как вторая ворона выдернула из хвоста порядочный клок рыжей шерсти. Кот перелег головой к ней, но тут же получил от первой. Гонялся рыжий за птицами, отчаянно колотил хвостом по планке, злобно фыркал, но едва расслаблялся в дреме, как подскакивал от боли. И сдался — спрыгнул с забора и, стыдливо понурив голову, затрусил по тротуару под насмешливое карканье ворон. Обидчицы сошлись там, где он лежал, посидели рядышком, праздную победу, а затем перелетели на дерево.

А Лисипед все еще вбивал знания в доску да так, что мел раскрошился, пришлось брать другой кусок. Никто учителя не слушал. Гилевич передал записку Смирновой. Светка прочла и покрутила пальцем у виска. Заметив, что Лешка смотрит на них, густо покраснела. Тюхнин пережевывал бумажку и с помощью пластмассовой линейки обстреливал одноклассников липкими шариками. Девочки шушукались и смеялись.

Надо было прогулять, но Вовка Жук заставляет учиться, говорит, иначе на шофера не возьмут. Врет: в ПТУ с любыми оценками берут. Но спорить с ним бесполезно: сказал и баста — в рейс во время уроков не берет. Придется сидеть в душном классе и рисовать в тетради «антонобили» — так их называет Лисипед.

На перемене Порфиров, Тюхнин и Гилевич пошли за школу курить. Сразу за углом, не боясь учителей, стояли старшеклассники. Ближе к деревьям и пугливо оглядываясь — малышня. И курили младшие в основном бычки, редко у кого была целая сигарета, да и та на двоих или троих. Лешка остановился около старших, ожидающе посмотрел на Гилевича.

Вовка спросил, как приказал:

— Ну, кто даст закурить?

Щедрых не нашлось. Все боязливо поглядывали на Порфирова, ему одному дали бы, а троим — уж лучше рискнуть. Не повезло Филиппскому.

— Давай, — пристал к нему Гилевич.

— Нету.

Вовка похлопал по карманам семиклассника.

— А это что?! А ну, вынимай!

У Филиппского забегали под скулами острые желваки, будто гонял под кожей согнутые лезвия, глаза сузились. Лешка с презрением наблюдал за ним.

— Что кривишься? Не нравится? — издевался Гилевич, вынимая из пачки все сигареты, кроме последней: и милиция не забирает. — А то смотри, могу и по соплям заехать, чтоб нравилось!

Кулаки Филиппского дергались, словно давил в них резиновые мячики. Дави-дави, нечего было жлобиться. Отдал бы сразу три сигареты, теперь бы не щерил зубы… А остальные — тоже хороши: стоят, лыбятся, довольные, что не к ним пристали. Причем старшие — с облегчением, а младшие, кто слабее Фили, еще и со злорадством. Дай Лешка команду, забили бы Филиппского, как мамонта. Все — гниды трусливые. Лупить их надо, как псов шелудивых.