Игорь Козлов – Искатель, 1996 №3 (страница 27)

— Так ты говоришь, пошутил Мишка с Надькой, а она надулась? — переспросил Жук.

— Ага! — хохотнув, подтвердил Лешка.

— Значит, завтра свадьба — самогоночки попьем от пуза?

— Тюхнины много наварили. Гришка давал попробовать: крепкая, — сообщил Алексей. — А Кузины водки накупили.

— Где достали? Сейчас же сворачивают везде, «сухой закон» собрался вводить… — повесить бы его за яйца! — ругнулся Вовка Жук.

Ключ соскочил с гайки. Жук рукой ударился о раму автомобиля.

— Черт!.. Нет, без выпивки — это не работа, даже гайки не слушаются. Леха, а ну, плесни полстакашка.

КамАЗ стоял на эстакаде в дальнем углу леспромхозовского автохозяйства. Солнце нагрело кабину, внутри было душно. Алексей достал из-за сидения чекушку самогона, выпил сам, налил наставнику.

— Подержи, я докручу, — попросил наставник. Справившись с гайкой, стукнул по ней ключом. — Держит, собака… Давай стопарь.

Жук медленно и со вкусом выпил, аппетитно захрустел моченым яблоком. Вытирая усы, он с сожалением произнес:

— Да, грабанули за зиму рулевку, придется помудохаться с ней.

— Может, заменим? Вон с того снимем, — показал Алексей на разбитый, но пока не раскулаченный КамАЗ.

— Ух ты, шустрый какой! — Вовка снисходительно улыбнулся. — Тогда уж лучше поменять прокладку.

— Какую?

— Между рулем и седушкой?

Лешка обиженно засопел.

— Ладно, не дуйся, — примирительно сказал Жук, опускаясь на землю у столба эстакады. — Эх, лето подходит! Ишь, трава как полезла. Хорошо тебе, до осени гулять будешь… Экзамены сдаешь?

Алексей пожал плечами.

— Пришел, трояк поставили, ушел.

— Лишь бы не двойки. Получишь аттестат, вези сразу в ПТУ, в группу на водителя-автослесаря.

— Туда, говорят, конкурс, просто так не попадешь. Придется на тракториста.

— Возьмут, — пообещал Жук. — Вдвоем поедем, у меня там знакомые есть, похлопочу.

Во двор заехала черная «Волга» и директорский «газик».

— О, начальство прикатило. Давай за работу, — приказал Вовка Жук.

Лешка взял ключ, полез под кабину закручивать гайки и колеса, куда не просовывалась рука наставника. За работой не услышал, как к машине подошли люди.

— Ремонтируют? В такое время? — спросил незнакомый голос.

Алексей наклонился и увидел рядом с эстакадой двоих мужчин в костюмах и белых рубашках с галстуками. Из района, наверное, а может, из города. Сопровождали их директор и главный инженер.

— А этот что здесь делает? — кивнул на Порфирова худощавый мужчина с высоким лбом, разделенным наискось вздувшейся жилой.

— Братуха… помогает, — виновато ответил Жук.

Начальник гмыкнул, пошел дальше.

— А это что? — вопрос относился к разбитой машине.

Директор начал было объяснять, но худощавый оглянулся на Порфирова и пошел дальше. Метрах в пятнадцати от эстакады остановился и принялся негромко отчитывать директора. Алексей не слышал слов, но по выражению лица догадался, что ругает крепко. Директор стоял со склоненной головой и опустив руки по швам, бульдожья щека покраснела, бордовым было и ухо. Затем начальство пошло дальше, а главный инженер вернулся к эстакаде.

— Выезжай, — с просьбой в голосе приказал он Жуку.

— Доделать же надо! Все равно придется…

— В начале месяца станешь на ремонт, — пообещал главный инженер.

— И поздно уже. Пока разгрузят — это когда я вернусь? — по инерции сопротивлялся Жук, но Лешка видел, что выедет Вовка.

Инженер молча смотрел на шофера.

— Ладно, потом доделаю, — пряча глаза, сдался Жук. Когда главный инженер ушел, объяснил: — После праздников прикрыл меня, вместо прогулов ремонт протабелировал… Собирай ключи, поедем. Хотя нет, один мотанусь — быстрее будет.

— И меня возьми, — попросился Алексей.

— Успеешь баранку накрутиться, вся жизнь впереди. Лучше или девкам подолы над головами закручивай: стране солдаты нужны! — хохотнул Владимир Жук.

До производства солдат Порфиров и Смирнова еще не добрались, сидели в обнимку у ее дома. Лавка была вделана в забор, пока не поравняешься с ней, видишь только ноги сидящих — Светкин дед все делал с выдумкой, чтоб не так, как у других. Смирнова уже привыкла к визитам Лешкиных рук ей за пазуху, стеснялась не столько его, сколько любопытных. Было даже что-то материнское в том, как она поводила плечами, спуская бретельки лифчика, чтобы Лешка быстрее добрался до маленьких, торчащих вбок грудей с большими упругими сосками. Затем клала голову ему на плечо и вертела пуговицу на рубашке, а он — привычно, больше доказывая право делать это, а не из желания — теребил сосок, вдавливая в податливое тело, словно хотел дотронуться им до тревожно бьющегося сердца.

— Больно, Леш! — шепотом взмолилась Света.

Он вынул руку из выреза платья. Светка прижала ее к своей щеке, потерлась.

— Какие у тебя руки… большие, сильные! — И вдруг сообщила: — Скоро экзамены кончатся.

— Скорей бы.

— А мне не хочется. — Она помолчала, отпустила его руку. — Мама письмо прислала, хочет, чтобы я приехала на каникулы. Ее пароход все лето будет на Черном море… Ты когда-нибудь видел море?

— Нет. В кино только.

— А я видела. Красивое. Голубое-голубое!.. Только мне не хочется уезжать, — печально закончила она. — Леш, а давай ты со мной поедешь?

— Не отпустят. И на пароход не возьмут.

— А ты работать к ним устройся. Юнгой или кем там?

— Молодой еще работать. Вот получу паспорт, тогда… Но все равно я буду шофером.

— Уезжать не хочется, — со вздохом повторила она.

Закрапал мелкий дождь. Лешка обнял Свету за худенькие плечи, сильно прижал к себе, будто расстаться должны прямо сейчас. А может, к лучшему, что она уедет…

Ночью его мучил кошмар, преследующий с детства. Из угла комнаты выкатился черный шарик. Он не спеша надвигался на Лешку и с каждым оборотом, словно наматывал на себя темноту, становился в несколько раз больше. Беззвучный оборот, еще один — шар заполнил всю комнату, навис над кроватью. И катится дальше. Непроницаемая, жуткая от неземной тяжести масса поднимает угол одеяла, утягивает к полу. Вот-вот она доберется до Лешки. Непослушные руки не в силах остановить шар, надо отползти, вжаться в стену. Поздно. И вопль отчаяния и ужаса рвется из сведенного спазмом живота… И пробуждение: то ли от крика, то ли от холода стены, всасывающей пот от спины. Слабая, трясущаяся рука размазывает по лбу, вискам ледяные капли, а сердце бьется гулко, как полное ведро о стенки бетонного колодца… Надо покурить, успокоиться.

На кухне было прохладно, пахло березовыми поленьями. Сигаретный дым перебил этот запах и наполнил комнату сизыми облаками. И на небе такие же облака, только крупнее и с белесыми кромками, подсвеченными яркой, надбитой луной.

Выхоложенная постель согревала медленно, замерзшие ноги казались чужими. Не успел Алексей вжиться в простыню и одеяло, как на соседней койке совсем по-щенячьи заскулили. И Вальке достается. Скуление повторилось. Четыре шага по холодному полу, привычное поглаживание мягких растрепанных волос — и сестра перевернулась на спину, задышала ровнее: отпустил щенок. И опять ноги как чужие и желание скорее заснуть. Плотнее сжать веки, отвернуться от темного угла и преодолеть желание глянуть туда.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Леха, слышал, — Гришка виновато воротит морду, — Вовка Жук… это… разбился.

— Врешь!

— Ну, чего ты хватаешь?! Отпусти, слышишь! — упрашивает Тюхнин.

— Где? Когда?

— Отпусти — скажу! — Гришка поправляет светлую рубашку, проверяет, целы ли пуговицы.

— Ну?!

— На повороте, что на девятом километре. Два дерева срезал, заснул, видать. — Тюха испуганно отступает, скороговоркой добавляет: — Так бате рассказал Петька Базулевич.

— Где он?