Игорь Конычев – Там леший бродит (страница 16)

— А жаль, — без тени печали протянул Богуш и спохватился. — А что ты тогда тут делаешь?

— Дык, за царевной Забавой явился, — просто ответил Кузьмич, будто это все проясняло.

Богуш вопросительно покосился на меня.

— Сейчас все расскажу, — я подвинул ему кружку и чашку с квашеной капустой и краюхой хлеба. — Но давай сначала за встречу.

Мы выпили, после чего я в общих чертах посвятил водяного в суть проблемы. Он внимательно послушал, скривился, когда услышал о скверне, а под конец и вовсе плюнул в траву.

— Вот зачем ты в это ввязываешься, Яр? — прямо спросил меня Богуш.

— Потому что иначе нельзя, — я налил еще по одной. — Чем бы эта погань не являлась, она и сюда доберется. Вопрос лишь, когда именно. Лучше на упреждение действовать.

— Как по мне — лучше наслаждаться жизнью, пока можешь, — Богуш не стал чокаться со мной и залпом влил в себя хреновуху. Шумно втянув ноздрями воздух, он вздрогнул и протянул. — Ух, хороша! — после чего отправил в рот целую пригоршню капусты с клюквой и хреном, зажевав это все солидным куском хлеба. — Забудь об этом деле, — с набитым ртом посоветовал мне Богуш. — Скверна эта к нам не лезет, а люди… не знаю, заслужили ее чем-то.

— И чем же невинная девица могла заслужить подлобное? — хмуро осведомился я.

— Ну, всякое может быть. — Насупился водяной. — Покажи мне ее, авось и отвечу. Может, она котят в речке топила? У меня их знаешь сколько по двору плавает?

— Не знаю, — честно признался я, возвращаясь к нужной мне теме. — А еще не знаю ничего о Черном лесе.

Услышав это название, Богуш открыл рот так, что из него на стол выпал кусок недожеванного хлеба. Он прокатился по столешнице и упал куда-то в траву. Через пару мгновений водяной справился с собой и выпустил длинный, как у лягушки язык, чтобы затянуть еду обратно в рот.

— Не нужно тебе про это гиблое место знать, Яр, — сказал он, прожевав. — Ой не нужно.

— Рассказывай, — настоял я.

— А нечего, — легко отозвался Богуш. — Мне тоже о том ничего знать не нужно, вот и не знаю. Ведомо мне лишь, что всякий, кто под сень Черного леса ступал, обратно уже не возвращался.

Я нахмурился.

— Прошлая жена царя Тридевятого царства Всеслава — мать Забавы, ходила туда и вернулась.

— Правда? — Богуш выглядел искренне удивленным. Получив от Кузьмича подтверждение моих слов, он нахмурился и, понизив голос, прошептал. — А вдруг сталось так, что обратно уже не она вернулась? Али она, но другая?

К моему удивлению, Кузьмич мелко задрожал, забрал у меня кружку хреновухи и залпом осушил ее, занюхав собственной бородой.

— Думал, почудилось мне тогда, — тоже шепотом сообщил он. — Но царица, и правда иной вернулась. Вроде она, а вроде и не она вовсе. Но Забаве жизнь дала, после чего почила. Сам я не видел, но другие домовые говаривали, что тело ее бренное черной листвой обратилось. Ветер в горницу влетел, листву ту собрал, и унес далеко на север. Туда, где к небу голые черные стволы вздымаются…

После этих слов на полянке возле увитой плющом лесной избы воцарилась тишина.

7. Гостинец

Расходиться мы надумали только под утро, когда первые солнечные лучи еще только начали озарять темное небо из-за высоких гор. Серебристые искорки звездочек гасли одна за другой, и день неспешно вступал в свои права. Воздух уже был по-осеннему прохладным, но приятным. Начинало пахнуть желтыми листьями, хотя большинство из них все еще висели на ветках.

Первым сдался Кузьмич. Он просто икнул и завалился спать прямо на пеньке, на котором и сидел. Накрывшись бородой, словно белым пушистым одеялом, старичок шумно захрапел, напугав сидевших на низких ветвях птичек. Возмущенно чирикая, те поднялись в воздух, покружили, а потом, убедившись, что опасности нет, вернулись обратно.

Начавший клевать носом Богуш протяжно зевнул, раскрыв рот настолько широко, что стал похожим на старого огромного сома. Потянувшись, он шмыгнул носом и сообщил:

— Пойду я, друже. Баньку в другой раз затопим.

— Давай.

Мы распрощались, после чего водяной разом проглотил моченое яблоко, довольно крякнул, нырнул в бадью и был таков. Прозрачная вода внутри емкости позволяла видеть деревянное донышко, никакого водяного там не было. Меня же всегда больше интересовало не то, каким образом сосед перемещается от воды к воде, а то, как он умудряется пропихнуть массивное туловище в относительно небольшую бадейку.

Подняв с пенька сопящего Кузьмича, я отнес его в дом, где уложил на лавке, подстелив шкуру, а сам, проверив Забаву, вернулся на улицу. Мне нравилось время от времени дремать на крыше под теплыми лучами восходящего солнца. Пение ветра и шум леса всегда отлично убаюкивали меня. Справились они и сейчас — я сам не заметил, как провалился в сон.

У меня, как у лешего, имелась теперь еще одна сверхъестественная сила — сколько бы я не выпил вечером, на утро просыпался, как стеклышко и совершенно без похмелья. Трезвела, кстати, местная нечисть тоже быстро, поэтому пила зачастую довольно много. Не то, чтобы я с завидной периодичностью злоупотреблял, но факт оставался фактом.

Разбудил меня дятел. Он напомнил мне соседа из прошлой жизни, который вел, казалось бы, круглосуточный ремонт в своей квартире сверху. Мне тогда казалось, что у него вся жилплощадь залита бетоном, и он выдалбливает себе комнаты отбойным молотком.

Но, в отличие от человека, птица совесть имела и за работу принялась, когда солнце поднялось уже высоко над лесом. Да и нужда у дятла имелась — он хотел есть, поэтому колотил клювом по древесному стволу, выдавая затяжные дроби ударов по двадцать в секунду.

— И как у тебя голова-то не болит? — спросил я дятла.

Тот ответил, что не понимает, о чем речь. А я вот понимал, точнее помнил из курса лекций, что мозг у дятла небольшой, плотно прилегает к черепной коробке и вместе с клювом образуют единую систему для смягчения энергии удара. Но, расскажи я все это пернатому, тот решил бы, что леший окончательно рехнулся.

— Может, где в другом месте пропитание поищешь? — предложил я.

Дятел недовольно покосился на меня, но все же улетел.

— Благодарствую, — сказал я ему в след, зная, что ветер донесет мои слова.

Тем временем под заросшей мхом крышей, послужившей мне сегодня мягкой кроватью, уже вовсю кипела работа. Обостренный слух улавливал ворчание Кузьмича и шипение Дуси. Чуть в стороне от них мерно билось сердце царевны Забавы. Кажется, она что-то бормотала во сне. Слов не смог разобрать даже я, но звучали они не тревожно, а скорее миролюбиво. Наверное, девушке снилось что-то приятное.

Легко спрыгнув с крыши и приземлившись бесшумно, словно дикий кот, я перепугал Кузьмича, который как раз вышел на крыльцо, чтобы позвать меня к столу. Держась за область сердца, домовой округлил глаза и плюхнулся на ступеньку, жадно ловя ртом воздух.

— Тебе нехорошо? — всерьез забеспокоился я.

— Сам-то как думаешь? — ворчливо осведомился Кузьмич.

— Честно — не знаю. У домовых бывают проблемы со здоровьем?

— У домовых бывают проблемы с дураками набитыми, которые ни с того ни с сего с крыш падают, — Кузьмич встал и поправил добротную рубаху. — А если бы ты на меня свалился?

— Если бы да кабы, то во рту росли б грибы, — парировал я.

Домовой насупился.

— Вот уж не знаю, — буркнул он, — что у вас, леших, и где растет, но пущай там и остается. А ты есть иди, я на стол зря что ли накрыл.

С кухни донесся звук падения чего-то твердого.

— Зря, — выдохнул домовой и исчез.

Я вошел на кухню как раз в тот момент, когда он принялся гонять по ней Дусю, которая решила добавить мне в тарелку с кашей яблоко. Целое. И, судя по осколкам, она его не удержала и как-то особенно неудачно уронила. На миг мне даже показалось, что где-то рядом шастает Лихо. Обычно такие оказии при его непосредственной близости случаются. Но лес был тих, значит, Дуся справилась без посторонней помощи.

— Она так и хату спалит, — принялся причитать Кузьмич, выгнав кикимору в другую комнату. Он посуетился у котелка и подал мне новую порцию каши с ягодами, положив в нее и не большой, и не маленький кусочек масла. Видимо, чтобы не испортить.

— Не спалит, — успокоил его я. — Она огня боится.

— Вот уж не чаял, что у нее ума хватит хоть чего-то бояться, — домовой уселся на стул рядом и потешно скрестил короткие ручки на груди.

— Сам-то не голодный? — спросил я его, меняя тему.

— Поел уже, — нехотя отозвался домовой. — Уж извини, как-то не подумал тебя подождать. С хозяином дома за одним столом сидеть для меня ново. — Оглядевшись, Кузьмич спрыгнул со стула, дотопал до подоконника, на котором лежали ягоды, взял несколько и вернулся на место. — Вот, — сказал он, отправляя одну ягоду за другой себе в рот, — поем, чтобы тебе одному не сидеть.

Я усмехнулся и принялся за еду. Кашу домовой действительно не испортил. Сам я бы такую сытную и вкусную никогда не сварил. Особенно без интернета, где любой рецепт найти можно было. А тут лишь собственный опыт, мудрость предков, да советы тех, кто на подобные грабли уже наступал. Но даже при таком раскладе я не скучал по прежней жизни и по благам цивилизации. Проведенные в лесу месяцы изменили не только мое тело, но и душу, и склад ума.

— Добавки? — с готовностью осведомился Кузьмич, когда моя тарелка опустела.

— Нет, благодарствую, наелся досыта, — не успел я встать, как домовой тут же всучил мне две кружки с молоком. — Тебе и Забаве. — Пояснил он. — Девка отощала совсем. Одна кожа да кости. Надобно ей хоть что-то поесть, кроме травок твоих, чай не коза.