Игорь Конычев – Там леший бродит 3 (страница 24)

Двигаться по острым камням в облике человека не слишком-то удобно, особенно при отсутствии туристической обуви. Хотя и она, как показывала моя походная практика из прошлой жизни, не всегда являлась панацеей. К счастью, сейчас это перестало быть для меня проблемой, так что я обратился тем, кому подобное передвижение сподручно…

Или скорее сподлапно?

Замерев на месте, Ганя принюхался, потом медленно обернулся и уставился на меня совершенно ошалелыми глазами с небольшое блюдце каждый. Дикий кот трижды беззвучно открыл и закрыл рот, пошевелил усами, после чего всё же пришёл в себя и требовательно топнул лапой.

— Да ладно, не серчай, — рассмеялся я, превращаясь из манула обратно в человека. — Просто хотел почувствовать себя в твоей шкуре. Лапы действительно мёрзнут.

Кот продолжал сверлить меня скептическим взглядом ещё секунд тридцать, после чего всё же отвернулся и потрусил дальше. Я отправился за ним уже в облике рыси. Поначалу мне хотелось полетать, но снегопад усилился, так что сверху не удастся увидеть ничего даже при помощи обострённого зрения хищной птицы. Крупные снежинки валили часто и плотно, тогда как ветра практически не было.

Наверное, о такой погоде многие романтики и мечтают на Новый год. В этом мире, насколько я понял, именно такого праздника нет. И когда его, собственно говоря, отмечать? Без календаря и рабочего графика я полностью потерялся в сопоставлениях привычного исчисления времени и местного. Да и не нужно оно здесь. Бытие лешего научило меня одной простой истине: жить надо не ожиданием чего-то грядущего или памятью о былом, а настоящим.

Мы покинули Валдайский лес и продолжили путь вдоль горной гряды. Идущий впереди Ганя остановился и задергал спиной, сбрасывая налипающие на шерсть снежинки. Я отвлёкся от размышления и поступил также. Холода рыси были нипочём, но превращаться в ходячий снеговик не слишком-то хотелось. Манул подобное мнение разделял, поэтому существенно ускорился. Благодаря сильным и мощным лапам мне не составляло труда следовать рядом с ним, чем я изрядно раздражал склочного кота. Он то и дело косился на меня с явной завистью и постоянно ворчал, сетуя на погоду и кошку, которой не сиделось в тёплом жилище.

Снег всё валил и валил, отчего с каждым шагом мой пушистый спутник становился всё несноснее. Мне уже хотелось прекратить поиски вслепую, как вдруг подувший с другой стороны ветер донёс до меня запах, который я надеялся никогда больше не почуять…

Ганнибал замер, принюхался, после чего вздыбил шерсть, зашипел и оскалил клыки. Его сознанием овладел животный страх, но манул, к моему удивлению, смог совладать с ним и не пустился наутёк. Наоборот, он сделал пусть и робкий, но шаг вперёд и чуть не свалился в снег.

Приняв облик лося, я позволил манулу забраться себе на спину и побежал на запах. Сознание могучего зверя тоже ощущало присутствие противоестественного, но справиться с подобными эмоциями для меня уже не составляло труда. Лось попёр по снегу, как танк, разбрасывая в стороны белые комья, и уже через несколько минут мы добрались до цели.

В моём сознании зазвучали обрывистые голоса:

— Еда. Близко!

— Враг!

— Умри!

Снежный покров расступился, и из него показались гротескные раздутые фигуры некогда гордых хищников — волков. Они терзали когтями массивные облепленные снегом булыжники, пытаясь добраться до того, что под ними скрывалось.

Ближайшего волка я снёс грудью, второму поддал копытом, третьему на загривок разъярённой фурией запрыгнул Ганя. Манул шипел и ревел, терзая когтями подгнившую плоть и ловко уворачиваясь от вырывающихся из-под неё щупалец.

Двое оставшихся на ногах осквернённых волка бросились на меня, но их встретил уже не лось, а огромный медведь. Судя по внешнему виду, поведению и хаосу в мыслях, помочь этим зверям уже не получится. Мне оставалось лишь прервать их страдания.

Первым на меня бросился крупный вожак. Удар медвежьей лапы разворотил его морду, и опрокинул на снег. Прижав извивающееся тело, я когтями вырвал семя порчи из его загривка, раздавил и отшвырнул прочь. На снегу оно тут же погибло, как и его недавний носитель. Второго волка ожидала та же участь.

К этому времени Ганнибалу удалось ослепить своего противника, но разница в габаритах оставалась слишком велика, чтобы манул мог хоть как-то ещё навредить волку. Вместо него это сделал я. Ганя для вида повозмущался тому, что какой-то леший украл у него заслуженную победу, и тут же переключился на оставшихся противников. Осквернённые и обезумевшие волки инстинктивно пытались поймать мелкую добычу, пренебрегая мной. Это оказалось для них фатальной ошибкой. Один за другим существа падали мёртвыми на снег и затихали в его холодных объятиях, устремляя слепой взгляд в белую пустоту.

Когда битва была окончена, Ганя бросился было к камням, но я принял человеческий облик и окликнул его:

— Обожди. Сначала мне нужно кое-что проверить.

Манул всё понял и замер, с сожалением глядя на валуны, из-под которых показалась морда перепуганной самочки. Её мысли я ощущал, и это давало надежду, что животное осталось чистым. Но следовало убедиться, чтобы знать всё наверняка.

— Ну-ка иди сюда, голубушка, — позвал я её так спокойно и дружелюбно, как только мог.

Возможно, кошечка и подошла бы, но она увидела Ганю и замерла в нерешительности. Пришлось мне самому идти к ней и брать на руки. Измождённое животное даже не сопротивлялось. Я быстро осмотрел кошку и облегчённо выдохнул — скверны в ней не было.

— Всё хорошо, — я погладил её по голове и опустил на снег. — Посиди пока тут с Ганей. Он, кстати, ради твоего спасения даже с волками сцепился. Чем не рыцарь?

Кошка недоумённо уставилась на меня глазами, похожими на яркие жёлтые бусины.

— Будешь Бусей, — тут же решил я и повернулся к манулу. — Вот, Ганя, это Буся. Буся — это Ганя. Будьте знакомы.

Пока кот и кошка принюхивались друг к другу, я пошёл по следу скверны. Несмотря на то, что снег завалил следы заражённых волков, смрад отравившей их пакости я чуял довольно явственно. Он привёл меня к дыре в земле. Снежинки падали в тёмный пролом и растворялись в нём без следа, а откуда-то снизу доносилось знакомое журчание Пучай-реки, которое больше походило на стоны умирающих.

Закрыть разлом у меня здесь никак не получится, ведь он находился за границей подвластных мне лесов. Если только вновь расширить их и тогда…

— Непорядок, — раздался рядом со мной знакомый голос.

Резко вскинув голову, я увидел появившегося из ниоткуда Крачуна. Он стоял с другой стороны разлома и угрюмо смотрел на него своими тёмными загадочными глазами.

— Твоих рук дело? — с вызовом спросил я.

Старик поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Дурная у тебя привычка, Белояр, во всём без разбору меня винить.

Меня такой ответ не смутил.

— Ты ещё скажи, что там внизу не твоё проклятое царство.

— Моё, — не стал спорить Крачун. Подняв свой посох, он ударил им по краю разлома, и тот тут же сковало льдом. Налетевший снег не оставил от язвы на теле земли и следа, и владыка Подземного мира удовлетворённо кивнул. Отвернувшись, он собрался уходить, но мой голос вновь нарушил воцарившуюся ненадолго тишину:

— Как ты это объяснишь?

Крачун замер, потом повернулся и глянул на меня с нескрываемым удивлением.

— С чего бы это мне, Белояр, для тебя что-то растолковывать?

Я сделал решительный шаг вперёд и сжал кулаки.

— С того, что я тебя спр-р-р-рашиваю! — мой голос сорвался на рык.

Оставшись не впечатлённым, Крачун хмыкнул.

— Не зарывайся, Белояр. — Спокойно произнёс он. — Ты в своём лесу с Кошем один на один не справился бы, а супротив меня выступать лучше и не мысли — сгинешь.

Мне на угрозы было плевать. Я сделал ещё шаг к старику в шубе, на ходу превращаясь в медведя, но тут же обнаружил, что лапы намертво вмёрзли в снег.

— Продолжишь в том же духе, помрёшь до того, как уму-разуму наберешься, — менторским тоном сообщил мне Крачун и, стукнув посохом по насту, исчез в вихре снежинок.

С рёвом я вырвался из ледяного капкана и скрипнул зубами. В этот раз пришлось постараться, чтобы совладать со звериной яростью и укротить клокочущий в груди гнев. Скорее всего, владыка Подземного царства мог бы убить меня на месте, если бы захотел. Но он этого не сделал. Почему?

Хотелось бы знать…

14. Там и сям

— Чего ты третий день подряд смурной такой? — допытывался до меня Кузьмич. Он только что закончил убирать со стола и дожидался, когда сможет завладеть кружкой, которую я всё ещё держал в руках.

Сбитень в ней уже остыл, но я никак не мог допить то, что осталось на самом дне. Осадок делал напиток уж очень сладким и одновременно кислым, да таким, что зубы сводило. Но мне отчего-то не хотелось оставлять ни капли.

— Чего скис? — не унимался настырный домовой.

— Потому что ты три дня подряд мучаешь меня этим вопросом, — сделав над собой волевое усилие, я залпом опрокинул в себя остатки сбитня и поморщился.

— Дык оттого и донимаю, — наконец завладев вожделенной кружкой, домашний дух исчез, чтобы спустя несколько секунд появиться уже с помытой посудой и торжественно водрузить её на полку к остальной, надраенной до кристальной чистоты.

— Сделай милость, прекрати, — встав, я поглядел в окно — солнце ещё только поднималось над лесом. Скоро проснутся остальные домашние, а мне надо бы уйти по каким-нибудь делам, чтобы избежать расспросов в духе Кузьмича. Надоели они за эти дни.