Игорь Колесников – Тайный войн Всесоздателя (страница 31)

— Это невозможно. Сигнал идёт в одну сторону. Мы только принимаем. Никто не может…

Он не договорил. Артём вдруг дёрнулся всем телом, словно его ударило током. Карта перед глазами поплыла, звёзды смазались в полосы, и он почувствовал, как что-то тянет его назад, вверх, прочь с этого корабля.

— Держите его! — крикнул кто-то, но голос уже таял.

Последнее, что он увидел, — как тот, в капюшоне, протягивает к нему руку, и на мгновение из-под ткани блеснул золотой перстень с печаткой. А потом всё исчезло.

На мостике воцарилась тишина. Коренастый смотрел на то место, где только что стоял их спутник, и лицо его было бледным.

— Он ушёл, — сказал он. — Как будто его выдернули.

Тот, в капюшоне, медленно опустил руку. Голографическая карта мигнула и погасла.

— Сигнал потерян, — произнёс он. — Тот, кто был на Земле, узнал его. И связь оборвалась.

— Кто это был? — спросил коренастый. — Тот, кто узнал?

— Не знаю, — ответил первый. — Но теперь мы знаем точно: на этой планете есть те, кто помнит. Те, кто связан с нами. И наследник Императора ищет не просто планету. Он ищет его.

Он указал туда, где только что стоял их спутник.

— Он ищет Воина.

Пробуждение

Артём открыл глаза и сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, футболка прилипла к спине. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал на потолок бледные полосы света. Коля мирно посапывал на соседней койке.

«Кто-то на этой планете знает обо мне», — крутилось в голове. «Или узнаёт».

Он помотал головой, прогоняя наваждение. Переутомление, стресс перед презентацией. Но где-то глубоко внутри шевелилось тревожное чувство, что это не просто сны.

Он лёг обратно, но заснуть больше не смог.

Ночь перед презентацией выдалась напряжённой. Артём ворочался, потом встал, вышел в коридор, присел на подоконник у окна. В Питере было светло — белые ночи уже прошли, но город не любил темноты, фонари горели ярко, и небо казалось молочным. Он думал о завтрашнем дне. О том, что они успели за два дня то, на что в лабораториях уходят недели. О том, что впервые за три года он чувствовал себя частью команды. Не один.

— Не спишь?

Он обернулся. Лена стояла в дверях своей комнаты, в длинной футболке и леггинсах, босиком, волосы распущены. В свете коридорной лампы она казалась почти прозрачной.

— Не спится, — ответил он. — Ты тоже?

— Переживаю, — она подошла ближе, встала рядом у окна. — Завтра показываем. А у нас даже нет нормальных графиков, только тестовые записи.

— Хватит, — сказал он. — Главное — принцип. Мы показали, что можем собрать работающий прототип за два дня без лаборатории. Это дороже любых графиков.

Она посмотрела на него, и в глазах было что-то, что заставило его замолчать.

— Артём, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты не такой, как другие.

— Это плохо?

— Это хорошо, — она шагнула ближе. — Это очень хорошо.

Она подняла руку, коснулась его щеки. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от клавиатуры. Артём замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Лена смотрела на него, ждала. Потом чуть приподнялась на цыпочки и коснулась его губ.

Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как первый снег, который тает на ладони. Артём не успел ничего понять — только почувствовал тепло, мягкость и запах её волос: море, солнце, что-то родное. Его руки сами поднялись, обняли её за талию, и поцелуй стал глубже.

Это длилось секунду или вечность. Когда они отстранились, Лена смотрела на него смущённо, щёки горели, дыхание сбилось.

— Я... — начала она и замолчала.

— Лена, — сказал он, и голос прозвучал хрипло.

— Спокойной ночи, — выдохнула она и быстро, почти бегом, скрылась за дверью.

Артём остался стоять у окна, чувствуя, как губы ещё помнят её вкус. Он поднял руку, коснулся своего лица, улыбнулся. И в этот момент краем глаза заметил движение в конце коридора.

Катя стояла у двери своей комнаты, прижавшись спиной к косяку. На ней была та же одежда, что днём — значит, она не спала. Или вышла на шум. Их взгляды встретились на секунду. Катя отвела глаза, развернулась и тихо закрыла за собой дверь.

Артём остался в коридоре один. Он смотрел на закрытую дверь, за которой скрылась Лена, потом на ту, где исчезла Катя. В голове крутились обрывки фраз, сказанных в ту ночь в его кисловодской квартире: «Я была бы рада стать твоей девушкой. Но Лена опередила».

Он провёл рукой по лицу. Не было времени думать об этом сейчас. Завтра презентация. Завтра нужно быть собранным, чётким, профессиональным. А всё остальное — потом.

Он вернулся в комнату, лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолок, чувствуя, как губы ещё помнят прикосновение. Война сегодня не снилась. Или он просто не запомнил. А может, впервые за три года она отступила, вытесненная чем-то более сильным.

Утром, когда он вышел в коридор с рюкзаком за спиной и прототипом в руках, Лена уже ждала у лифта. Она посмотрела на него, улыбнулась, и в этой улыбке было всё — и вчерашнее, и сегодняшнее, и обещание будущего.

— Готова? — спросил он.

— Готова, — ответила она.

Двери лифта открылись. Они вошли вместе. Катя, стоявшая в углу, не подняла глаз. Но когда двери закрылись, Артём почувствовал её взгляд на своей спине — тяжёлый, молчаливый.

Он не обернулся. Вместо этого взял Лену за руку, и она сжала его пальцы в ответ. Лифт поехал вниз, в новый день, который обещал быть самым важным в их жизни.

Глава 17. Пуэр и последний рубеж

Ночь перед презентацией выдалась тяжёлой. Артём лёг поздно, после того как они с Леной поцеловались в коридоре, но заснул быстро — сказалась двухдневная гонка. И сразу провалился в сон. Не просто забытьё, а глубокий, плотный сон, какой бывает после полного изнеможения.

Дима, который коротал время за телефоном, слышал его ровное дыхание и даже позавидовал: организм парня наконец взял своё.

Но в три часа ночи Артём проснулся.

Он сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, лоб был мокрым, пальцы дрожали. Сон был таким живым, что он всё ещё чувствовал его на коже — тяжесть, жар, запах гари.

Первый сон. Битва на равнине

В этот раз война была не просто страшной. Она была эпической.

Он стоял один посреди выжженной равнины, а на него шли твари. Не люди, не звери — что-то среднее, с лицами тех, кого он знал, искажёнными ненавистью. Бабка по отцу, тётка Ирина, тот молодой участковый, который приходил с ними в первый раз, даже тётя Рая с нижнего этажа — все они превратились в монстров с клыками и горящими глазами. Их были тысячи. Они заполняли горизонт, шли медленно, но неумолимо, и земля дрожала под их ногами.

Он дрался. Не помнил чем — то ли руками, то ли найденным оружием, то ли просто волей. Он убивал одного за другим, сбивал с ног, ломал, рвал. А они всё лезли и лезли. Когда он остался один, стоя на горе из тел, понял, что победил. Но радости не было — только пустота и тяжесть в руках. И запах гари, который он чувствовал даже наяву.

Артём просидел на кровати несколько минут, пытаясь унять дрожь. Потом встал, прошёл к столу, налил стакан воды из кулера. Выпил залпом. Вода была холодной, и он почувствовал, как холод спускается по пищеводу, возвращая его в реальность.

Он посмотрел на Диму — тот спал, уткнувшись в подушку. Коля и Андрей тоже. Всё было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды.

Артём снова лёг, закрыл глаза. Долго ворочался, но сон не шёл. Он прокручивал в голове детали кошмара, боясь забыть. В какой-то момент понял, что если сейчас не запишет, то утром от воспоминаний ничего не останется — только липкое чувство тревоги. Он не хотел забывать. Что-то внутри подсказывало: это важно.

Он снова встал, нашёл в рюкзаке блокнот — тот самый, в который начал записывать сны ещё в Сочи, — и ручку, включил настольную лампу. Сел, прикрывая свет от спящих, и начал писать.

*3:15 ночи. Первый сон. Равнина, выжженная земля, небо тёмное, но видно всё. Противники — знакомые лица, искажённые: бабка по отцу, тётка Ирина, участковый (тот, молодой), тётя Рая. Все превращаются в тварей с горящими глазами. Я один. Дрался чем-то тяжёлым, может, куском арматуры. Убил всех. Стою на горе тел. Никакой радости. Запах гари.*

Он дописал, перечитал. Почерк был неровным, буквы прыгали — пальцы ещё дрожали. Но главное было зафиксировано.

Он отложил блокнот, лёг и на этот раз уснул почти сразу.

Второй сон. Пандора и микробы

Но покой был недолгим.

Сон пришёл снова — не плавно, как обычная дремота, а резко, словно его втянуло в воронку. Он оказался в огромном зале без стен, где пол был из прозрачного стекла, а под ним клубилась тьма, пронизанная мерцающими красными нитями. Над головой вместо потолка висело нечто вроде гигантского глаза — не живого, а механического, с линзами и шестерёнками, и этот глаз смотрел прямо в него.