Игорь Коган – Геном Прометея. Круг 1: Иллюзия личности (страница 16)
(Стержневая команда из сознания «Тихого», холодная и безличная).
Он сглотнул горькую слюну, пытаясь отстроить хотя бы примитивный фильтр. Не «Альфа-0» — на это не было сил. Просто шаг за шагом, отсекая липкие щупальца чужих мыслей, как раненый сапёр, обрезающий провода.
— Здесь, — сипло сказала Вера, останавливаясь у тяжелой технической двери со штурвалом. Она приложила к считывателю свою карту, потом украденный ключ-генератор. Замок щёлкнул с неохотным металлическим скрежетом. — Наружу. Машина в ста метрах, за углом второго склада.
Леонид толкнул дверь плечом. На них обрушился предрассветный холод и резкий ветер с реки. Он вдохнул, и холодный воздух обжёг лёгкие, ненадолго прояснив сознание.
Машина — старый, невзрачный фургон — стояла там, где они оставили. Они втолкнули нейрохирурга на заднее сиденье. Мужчина сидел, сгорбившись, его глаза блуждали по салону, ничего не видя. Физически он был здесь. Сознание — ещё в капсуле, в промежутке между стазисом и реальностью.
Вера рванула с места, не включая фары, нырнув в лабиринт заброшенных складов.
— За нами… — начал было Леонид, его голос был хриплым.
— Знаю, — отрезала Вера, резко выворачивая руль. В зеркале заднего вида мелькнули далёкие проблески синего — сигнальные огни службы безопасности комплекса, только сейчас выезжавшие на периметр. Они выиграли пять минут. Не больше. — Держись. Доедем до точки смены — пересядем.
Он откинулся на сиденье, закрыл глаза. Внутри по-прежнему бушевало, но теперь, в движении, в отрыве от места кошмара, его разум начал сортировать обломки. Детские воспоминания — в одну виртуальную папку. Профессиональные навыки — в другую. Осколки подавления — в карантин. Это не исцеляло, но создавало иллюзию контроля.
Через двадцать минут, в гараже полуразрушенной автомойки, они пересаживались в другую машину — старый седан с фальшивыми номерами. Нейрохирург шёл уже сам, но его движения были медленными, точными и безжизненными, как у андроида с разряженной батареей.
Именно тогда, когда Вера усаживала его на заднее сиденье, мужчина поднял голову. Его взгляд, мутный и несфокусированный, вдруг нашёл Леонида. Не Веру, которая была рядом, а его, сидящего впереди.
Губы нейрохирурга дрогнули. Звук, который он издал, был больше похож на скрип ржавого механизма, чем на человеческий голос.
— Вы… их остановили.
Леонид молча кивнул. Лгать не было смысла.
Мужчина медленно перевёл взгляд на свои руки, лежавшие на коленях. Смотрел на них, как на чужие инструменты.
— Они взяли мою Катю, — сказал он тем же ровным, лишённым интонации голосом. В нём не было ни боли, ни ярости. Была пустота, ещё более страшная, чем отчаяние. — Семь месяцев назад. Диагноз поставили — «синдром тотального эмоционального отчуждения». Не аутизм. Не шизофрения. Они… выключили в ней что-то. Как кран. Она смотрит. Ест. Дышит. Но внутри… тишина. Как у того, кто вас остановил. Только… бездонная.
Он поднял глаза на Леонида, и в этой пустоте вдруг мелькнула искра чего-то живого, острого — не чувства, а вопроса, последней работы ума, который отказывался умирать.
— Вы… вы видите это? Чувствуете? Можете… есть ли там что-нибудь, чтобы починить?
Леонид замер. Вопрос был прямым ударом. Он мысленно обратился к тем обрывкам, что ещё носились в нём — искал, находил тот самый детский голосок. «Папа, я не боюсь…» Это было воспоминание. Эхо. Не текущее состояние девочки.
— Я… слышу эхо, — честно сказал он, и его собственный голос показался ему ужасно слабым. — То, что было. Не то, что есть сейчас. Чтобы увидеть «сейчас»… мне нужно быть рядом. И даже тогда… — он запнулся, осознавая всю глубину собственного бессилия, — я не знаю, что с ней сделали. Я не знаю, как это обратить вспять.
Искра в глазах нейрохирурга погасла. Он медленно кивнул, как будто получил окончательный, неутешительный прогноз.
— Значит, нужна… инструкция, — прошептал он. — К ремонту души.
Он откинулся на сиденье, снова уходя в себя, и позволил себе провалиться в сон, потому что бодрствовать было невыносимо.
Вера, всё это время молча слушавшая, резко завела двигатель.
— Точка «Гнездо». Через пятнадцать минут, — бросила она в пространство, и в её голосе была сталь. Она смотрела на дорогу, но Леонид знал: этот диалог, эта новая, конкретная рана — дочь, ставшая «тихой», — уже занесена ею в ментальный список причин. В список «почему это нельзя остановить».
Они ехали в тишине. Леонид смотрел в окно на проплывающие огни спальных районов. Внутри, поверх боли и хаоса, зрело новое, тяжёлое понимание.
Он победил «Тихого» не силой, а аномалией. Он спас одного человека, но приговор другому — ребёнку — остался в силе. Его дар был скальпелем без знаний хирурга. Он мог вскрыть, но не мог исцелить. Он был слепым, который вдруг прозрел только для того, чтобы увидеть масштаб разрушения, и у которого не было ни карты, ни инструментов, чтобы это исправить.
Это стало его новой целью. Ключом. Единственным ключом от всех клеток в этом кошмаре, включая его собственную.
«Гнездо» оказалось крошечной квартирой на последнем этаже старого дома, пахнущей пылью, старой проводкой и слабым запахом антисептика. Её приготовили заранее — минимальная мебель, заклеенные скотчем окна, аптечка на столе. Здесь их уже ждал человек.
Он сидел на табуретке у дальней стены, в тени, и курил, глядя на дверь. Лет сорок пять, лицо не запоминающееся, разве что усталые, навыкате глаза бывшего врача или лаборанта, видевшего слишком много. Это был их контакт — «Санитар». Бывший техник «Эйдоса», выброшенный системой за попытку стереть собственные долги у начальства.
— Привезли, — констатировал он, его голос был хриплым от курения. — На кушетку. Быстро.
Вместе они уложили нейрохирурга. «Санитар» мельком глянул на него, проверил пульс, зрачки, потом кивнул — жив, стабилен. Его действия были быстрыми, чёткими и абсолютно лишёнными эмпатии, как у механика, принимающего в ремонт сломавшийся агрегат.
— Проживёт, — бросил он, отходя и затягиваясь. — Сознание вернётся через несколько часов, будет как после десятилетней комы. Помните что-то — не помните — лотерея. — Он посмотрел на Веру, потом на Леонида. — Хвоста не было?
— Сбросили, — коротко ответила Вера. — Но систему взбодрили. Они знают, что утечка активна и действует.
— Значит, эту точку пора сливать, — «Санитар» потушил окурок о подошву ботинка. — Через час я его перемещу. Вам — новые ключи, новая точка через двенадцать часов. Правила те же: никаких звонков, никаких следов. Вы для меня — не люди. Вы — логистическая проблема, которую нужно решить с минимальными потерями. Понятно?
Леонид кивнул. Пока «Санитар» рылся в рюкзаке, доставая чистые телефоны и бумажники с фальшивыми документами, Вера открыла свой ноутбук. Экран осветил её лицо снизу, подчеркнув жёсткую линию губ.
— Данные, — прошептала она, больше для себя. — Их система зафиксировала сбой на уровне нейрорезонансной защиты. Анализ помех указывает на аномалию в спектре «нулевой отзывчивости». Они не видят тебя, Леня. Но они видят… дыру. Тень. И теперь у них есть запись этой тени в действии.
Она щёлкнула пальцем, выводя на экран схему.
— И главное — они связали это с доступом «Луча-1». Волохов теперь знает наверняка. Ты не просто сбежал. Ты вышел на тропу войны. И у тебя есть помощник.
Леонид слушал, прислонившись к прохладной стене. Боль в висках отступила до тупого, нудного гула. Хаос внутри улёгся, осев на дно сознания тяжёлым шлаком, который ещё долго придётся вычищать. Он чувствовал свинцовую усталость.
— Мы спасли одного, — сказал он вслух, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. — Чтобы понять, что не можем спасти его дочь. Потому что не знаем правил игры, в которую играют те, кто её сломал.
Он посмотрел на Веру. Она оторвалась от экрана, её взгляд был острым, аналитическим.
— Значит, нужно изучить правила. Не эмпирически, методом тыка, получая по голове за каждый неверный шаг. Нужна… карта.
— Карта болезни, — кивнула Вера. — Если «Эйдос» — это симптом, то нам нужна не сыворотка, а полная иммунология этого кошмара. Патогенез. Чтобы лечить — нужно понимать механизм.
— Чтобы понять механизм, — Леонид закончил мысль, глядя в тёмное, заклеенное окно, за которым таился чужой, враждебный город, — нужны были те, кто пытался его описать до нас. Те, кого система стёрла за такие попытки.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только ровным дыханием нейрохирурга на кушетке.
— Орлова, — тихо произнесла Вера. — Лариса Орлова. Её архив. Её теории. Если кто-то и пытался составить карту этой чумы, то это была она. Они её «нейтрализовали». Но муж… Матвей Орлов. Он жив. Он наверняка хранит ее записи. И он — наш следующий лот.
Она произнесла это без пафоса. Как следующий пункт в алгоритме. Спасти актив → получить данные → выйти на информатора → найти архив.
«Санитар», закончив собирать вещи, бросил на них бесцветный взгляд.
— Ваша философия меня не колышет. Вы задерживаетесь. Через пятнадцать минут я ухожу, и вы уходите. Окончательно. Оставляете здесь всё, включая сантименты.
Леонид оттолкнулся от стены. В его движениях не было прежней скованности, но и лёгкости «Альфа-0» тоже не было.