Игорь Коган – Геном Прометея. Круг 1: Иллюзия личности (страница 13)
Леонид лишь кивнул. Он в последний раз обвёл взглядом лабораторию — это белое, стерильное чрево, породившее его дважды: как «Луч-1» и как то, чем он стал сейчас. Потом развернулся и пошёл к выходу, его шаги по-прежнему были лёгкими, беззвучными, как у призрака, который только что вспомнил, где находится его могила, и теперь отправляется делать с этим знанием что-то невообразимое.
Улица встретила их не свежим ветром, а спёртым, тёплым воздухом, пахнущим асфальтом, выхлопами и далёким дымом мусоросжигательного завода. Рассвет ещё только собирался на востоке, окрашивая горизонт в грязно-сиреневый цвет. Город спал беспокойным, механическим сном — мигали светофоры, изредка проносились такси, где-то вдали гудел поезд.
Леонид остановился на пустом тротуаре и вдохнул полной грудью. Воздух был тяжёлым, насыщенным частицами, но для его новых, обострённых ощущений он раскладывался на чёткие компоненты: углеродная пыль, окислы азота, сладковатый ароматизатор из кондиционера проехавшей мимо машины. Он слышал не просто шум — он слышал составляющие шума: отдалённый гул трансформатора, шипение неисправного фонаря, чей-то сдавленный кашель из открытого окна на третьем этаже.
Мир не наваливался на него, как раньше, грудой неразборчивых, болезненных сигналов. Он раскладывался перед ним, как сложный, но логичный пазл. Каждый звук, каждый запах, каждый проблеск света имел своё место, причину, траекторию. И он, стоя в центре этого пазла, не чувствовал себя его частью. Он был наблюдателем, рассматривающим схему из-за толстого, беззвучного стекла.
— Ты как? — спросила Вера, стоя рядом. Она закуталась в лёгкую куртку, но её выдавала не столько прохлада, сколько лёгкая дрожь в руках, сжимающих планшет — остаточное напряжение после взлома и немого ужаса от увиденных графиков. — Не тошнит? Головокружения?
— Нет, — ответил Леонид, не отрывая взгляда от постепенно светлеющего неба. — Всё… стабильно. Чётко. Как будто мир перешёл с аналоговой записи на цифровую. Та же музыка, но без шорохов и помех.
— Звучит как побочный эффект мощного нейролептика или повреждения лобных долей, — сухо заметила Вера, но в её голосе не было врачебной тревоги. Было скорее профессиональное восхищение перед аномалией. — Но твои лобные доли, судя по скану, в идеальном порядке. Гиперактивны, если что.
Он, наконец, посмотрел на неё. В тусклом свете зари её лицо казалось усталым, но глаза горели тем же холодным, неусыпным огнём, что и в лаборатории. Она держала планшет, прижав его к груди, как щит.
— Ты сказала, что есть что обсудить. Из прошлого.
Вера кивнула, её взгляд скользнул по пустынной улице.
— Пока ты был внутри, я не только качала твои данные. Я пробилась в служебный архив, в раздел «Закрытые инциденты». Искала всё, что связано со «стабилизацией», «нейтрализацией», протоколами вроде того, что применили к моей матери. — Она сделала паузу, её пальцы сжали край планшета чуть сильнее. — Лариса Орлова не единственная. За двадцать лет — десятки случаев. Учёные, художники, даже дети с «необъяснимыми способностями». Диагнозы разные — от «шизофренического спектра» до «спонтанной нейродегенерации». Но в служебных пометках «Эйдоса» у всех один и тот же маркер: »Алая точка. Риск неконтролируемой когнитивной эволюции. Нейтрализовано».
Она посмотрела прямо на Леонида.
— Они не лечат болезни. Они выжигают ростки... — Её голос дрогнул, не от страха, а от холодной, беспощадной ярости, которую она, наконец, позволила себе выпустить наружу. Ярости учёного, видящего кощунство, и дочери, видящей механизм убийства матери. — Твоё состояние «Альфа-0»… оно, судя по их страхам, и есть один из таких ростков. Только тебя они не смогли выжечь. Ты оказался… устойчивее.
Леонид слушал, и информация укладывалась в сознании, как детали в уже почти собранный механизм. Страх, ярость, жалость — всё это было где-то далеко, за тем самым стеклом. Оставалась только ясность.
— Орлова, — произнёс он. — Она изучала это? Ростки? Эволюцию?
— Она называла это иначе, — сказала Вера, и в её глазах мелькнула тень чего-то, что могло быть надеждой, а могло — одержимостью. — В тех обрывках, что мне удалось найти, она писала о »
Леонид ощутил привкус чего-то знакомого, но ничего не ответил.
— Её муж, — продолжила Вера, её голос стал тише, но твёрже. — Матвей Орлов. Он не просто сидит в своём доме и горюет. После того как с женой случилось…
Леонид повернулся к ней, и в его взгляде, обычно рассеянном или аналитическом, впервые за этот рассвет появилась фокусировка. Острый, как игла, интерес.
— Найди его. Договорись о встрече. Не как учёный с учёным. Как… — он поискал слово и нашёл его с той же холодной точностью, — как аномалия с хранителем знаний об аномалиях. Скажи ему, что мы видели то же, что видела его жена. Что мы нашли «швы». И что мы не собираемся позволить зашить наши рты тем, кто их накладывал.
Вера смотрела на него, и в её усталом лице медленно расползалась улыбка — не весёлая, а жёсткая, почти оскал.
— Я уже отправила запрос через три анонимных канала. Жду ответа. Если он хоть наполовину тот, о ком говорят… он ответит.
Они стояли ещё несколько минут в молчании, наблюдая, как город постепенно просыпается. Первые фургоны с хлебом, первые одинокие прохожие, первые крики птиц на ещё голых ветках. Леонид смотрел на этот процесс, и в его новой, кристаллической ясности рождалось понимание: он больше не мог быть частью этой обыденности. Его место — в тени, на границе между тем, что считают человеческим, и тем, что человечество отчаянно пытается в себе подавить.
— Мне нужно идти, — наконец сказала Вера, пряча планшет в сумку. — Стереть следы, проверить каналы. Ты… ты будешь в порядке? Один? С этим? — Она кивнула в его сторону, не находя слова для его состояния.
— Я буду в порядке, — ответил Леонид. И это не было бравадой. — У меня теперь есть инструкция. И карта. Осталось найти на карте свою точку.
Она ещё раз кивнула, коротко, по-деловому, и ушла, растворившись в серых сумерках переулка. Леонид остался один.
Он поднял руку и разжал пальцы, глядя на ладонь, освещённую первым косым лучом солнца. Свет лежал на ней ровным, обычным слоем. Но внутри, под кожей, в тишине костей и резонансе крови, жило теперь нечто иное. Не «Я». Не личность. Чистая, пустая, стабильная площадка, с которой можно было начать новое строительство. Или с которой можно было вести обстрел.
Он опустил руку и пошёл по направлению к своему убежищу, его шаги по-прежнему были беззвучными и точными. В голове, поверх ровного гула «Альфа-Ноля», уже строились планы. Не эмоциональные, не мечтательные. Тактические. Как найти Орлова. Как получить доступ к архиву Ларисы. Как превратить своё состояние из угрозы в систему. Из диагноза — в оружие.
Рассвет окончательно вступил в свои права, заливая улицу холодным, бесстрастным светом. Леонид шёл в этом свете, и его тень, длинная и чёткая, тянулась за ним, как шлейф того, кем он перестал быть. Впереди же была только ясная, безжалостная пустота пути. Но теперь у него был компас.
Он знал, куда идти.
ГЛАВА 8: АУКЦИОН
Экран монитора светился в темноте, освещая лицо Веры снизу вверх. На нём был календарь событий «Эйдоса», вытянутый из служебной рассылки. Одно событие было подсвечено красным.
— Завтра, двадцать три ноль-ноль, — сказала она, не отрывая взгляда от текста. — «Закрытый просмотр лотов категории “Экзотика: Резистентные активы”. Адрес: складской комплекс “Северный причал-1”. Доступ по списку V-4».
Она щёлкнула пальцем, и на экране возник файл с пометкой «Лот №7».
— Наш старый знакомый. 7-Эта-12. Бывший нейрохирург. Резистентность подтверждена. Рекомендация куратора: «Списание. Паттерн “Хирургическая уверенность” представляет ценность для подготовки операторов».
— Что значит «списание» на таком аукционе? — спросил Леонид. Он сидел в кресле напротив, его лицо было в тени, только руки, сложенные на коленях, освещались синим отсветом.
— На обычном аукционе лот достаётся тому, кто дал больше, — голос Веры стал плоским, как лезвие. — Здесь лот «списывают» — извлекают из него всё ценное, а оболочку утилизируют. Но сначала его покажут потенциальным заказчикам — чтобы те могли заказать аналогичный «продукт» под свои нужды. Это демонстрация возможностей. Деньги платят не за лот, а за будущий заказ.
— Значит, у нас есть время до завтра.
— До двадцати трёх ноль-ноль. Потом его повезут в процедурную. И вернётся оттуда он уже не он.
Леонид молча кивнул. Внутри не было всплеска ярости или отчаяния. Была холодная тяжесть, как от гири, положенной на грудь. Он дышал сквозь неё.
— Мы можем это остановить?
— Мы можем попробовать его вытащить, — поправила Вера. — Остановить систему — нет. Это как пытаться остановить конвейер, выдернув из него одну деталь. Конвейер не заметит.