Игорь Князький – Император Адриан. Эллинофил на троне Рима (страница 18)

Ко времени приезда Адриана в Грецию Эллада уже более двух с половиной столетий была частью Римской державы. После мятежных событий 149–146 гг. до Р.Х., когда македоняне и греки в последний раз попытались бросить вызов римскому могуществу, во вновь образованной провинции, получившей название Ахайя, царило спокойствие. Некогда Александр Великий велел разрушить мятежные Фивы, дабы, ужаснувшись страшной судьбе одного из величайших городов Эллады, прочие эллины и думать не смели о сопротивлении царю Македонии. В 146 г. до Р.Х. римский полководец Муммий уничтожил по постановлению сената римского народа Коринф, дав тем самым новый урок грекам на будущее. В том же году, кстати, также по постановлению сената был разрушен Карфаген Публием Корнелием Сципионом Эмилианом, победно завершившим трёхлетнюю осаду этого города, злейшего в истории врага Рима.

В дальнейшем греки из римского подданства выходить не стремились. Правда, когда новый злейший враг Рима понтийский царь Митридат VI Евпатор двинул свои войска в Европу и, вытеснив слабые, рассеянные римские отряды из провинции Ахайя, на время овладел Грецией в 86 г. до Р.Х., то и Афины, и Спарта, и общины ахейцев и беотийцев присоединились к понтийскому царю, которого города Эллады встречали как освободителя и как нового бога Диониса[173]. Но вскоре победы Луция Корнелия Суллы вернули Грецию Риму, и с той поры сомнений во вхождение Греции в Римское государство более не возникало. Да и Митридат вовсе не был освободителем, а лишь мечтал включить Элладу в своё царство.

Была Греция и ареной гражданских войн в 40–30–е годы I века до Р.Х. И именно на земле Эллады, у мыса Акциум, Гай Юлий Цезарь Октавиан взял верх над Марком Антонием и Клеопатрой в решительном сражении, и в Риме окончательно утвердилось единодержавие. Правители Империи сынам Эллады обид не чинили. Все они были люди, прекрасно образованные, свободно владевшие греческим языком, глубоко почитавшие достижения эллинской цивилизации. Великим почитателем греческой культуры был император Нерон (54–68 гг.) Артист на троне, влюблённый в высокое творчество Эсхила, Софокла, Еврипида, он постарался Грецию облагодетельствовать. Для начала приступил к сооружению канала через перешеек Истм, дабы соединить воды Эгейского и Ионического морей. В этом он успеха не достиг. Работы, начавшиеся в 67 году, после гибели Нерона в 68 году прекратились. А канал на Истме появился только в королевстве Греция в 1893 году… Безусловным благом для Греции стало её освобождение от выплаты налогов в общеимперскую казну[174]. Но воцарившийся на Палатине после жестокой войны за верховную власть в Империи Веспасиан отобрал и новые, и старые привилегии греческих городов. Так что грекам оставалось только скорбеть о безвременно павшем Нероне и об утверждении во главе Римской империи династии Флавиев, к греческой культуре чрезмерных симпатий не проявлявшей. Более того, Флавии оказались гонителями философов, а ведь именно эти люди – символ эллинской цивилизации![175] Мелькнувший между правлением отца и брата Тит гонения на философов вроде как прекратил, но уж больно коротким оказалось его правление.

Утверждение на Палатине Марка Ульпия Траяна стало для философов, да и для всей Греции совершеннейшим благом. Траян, гуманитарно посредственно, провинциально образованный, чей ум был умом полководца и государственного мужа, что выяснилось с самых первых дней его правления, ценность интеллекта, тем не менее, замечательно понимал. Философам, историкам, литераторам он старался всемерно покровительствовать. Все ссыльные при нём смогли вернуться, никаких обид им более никто не смел чинить. Ярчайшие примеры достойнейшего отношения нового императора к людям, являвших собою цвет интеллекта Римской империи того времени, это его взаимоотношения с Дионом Хрисостомом, Плутархом и Плинием Младшим.

Плиний – римлянин, а вот Дион и Плутах – как раз ярчайшие представители эллинской культуры. Диона Хрисостома Траян с почётом принял, отдав должное его великому уму и столь же великой славе. Философ отблагодарил своего державного благодетеля составлением и публикацией четырёх речей «О царской власти», где в качестве идеального правителя, опирающегося на подлинную аристократию (не только по знатности, но и по интеллекту в первую очередь!) нетрудно было узнать правящего императора и преданный ему сенат. Плутарх Траяном был удостоен звания консула. Не забудем, что любимым архитектором и инженером императора был грек из эллинистической Сирии, а ныне римской провинции Аполлодор из Дамаска.

Адриан не мог не одобрять отношения Траяна к цвету культуры любимой им Греции, тем более, к своим современникам. Правда, с Аполлодором отношения у него не заладились с самого начала. Однажды он присутствовал при разговоре Траяна со своим главным архитектором и попытался дать и свой совет по поводу каких-то построек. Замечание оказалось не к месту[176]. «Аполлодор сказал ему: „Ступай отсюда и рисуй свои тыквы: ты ведь ничего в этом не смыслишь“» (а как раз в это время Адриан весьма кичился такого рода своими рисунками)[177]. Конечно, славный архитектор и помыслить в то время не мог, что надерзил будущему владыке Рима, но Адриан дерзость эту не позабудет…

Вернёмся к чувствам героев и их мироощущению в годы правления Траяна. Одной из проблем, продолжавшей в это время будоражить эллинское сознание, оставалось отношение к римскому господству. Не было, да и, наверное, не могло быть ни одного сколь-нибудь примечательного произведения греческой мысли, которое бы не выразило так или иначе своего отношения к «занесённому – так выразился всемерно облагодетельствованный римской властью Плутарх – над головой сапогу римского хозяина провинции»[178]. Жёстко сказано. И это говорил человек, ставший благодаря дружескому к нему отношению нами уже упомянутого наместника Ахайи Сенециона самой влиятельной фигурой во всей провинции. Более того, не полагаясь на очевидную доброжелательность наместника, Траян на всякий случай запретил Сенециону проводить какие-либо мероприятия в Греции без предварительного согласования с Плутархом! И где же тут та самая занесённая над каждым эллином римская калига (сапог)? Да и римляне ли лишили эллинов драгоценной для их памяти свободы?

И здесь последовал мудрый совет Диона Хрисостома, обращённый ко всем эллинам, его современникам, пусть и была эта речь призывной формально лишь к обитателям острова Родос: «Ваша задача другая, чем была у предков. Они могли разносторонне развивать свои способности, стремиться к правлению, помогать угнетённым, приобретать союзников, основывать города, воевать и побеждать; из всего этого вы больше ничего не можете. Вам остаётся ведение домашнего хозяйства, управление городом, предоставление почестей и наград, заседание в совете и суде и проведение праздников; во всём этом вы можете отличаться от других городов. Приличное поведение, уход за волосами и бородой, солидная походка на улице, пристойная одежда, если даже это может показаться смешным, тонкая и узкая пурпурная подшивка, спокойствие в театре, умеренность в аплодисментах: всё это делает честь вашему городу и больше, чем в ваших гаванях, стенах и доках, проявляется здесь хороший древний греческий характер, и даже варвар, не знающий названия города, признает, что он находится в Греции, а не в Сирии или Киликии»[179].

Конечно, в глазах эллинов той поры эпоха, именуемая традиционно и в наше время «Классической Грецией» – Эллада V века до Р.Х. – остаётся недосягаемым образцом в высших проявлениях античной культуры. Частенько, впрочем, несправедливо по отношению к векам последующим. Здесь невольно хочется привести прелюбопытнейший диалог между Дионом Хрисостомом и неким молодым борисфенитом (ольвиополитом), уроженцем города в устье Гипаниса (Южного Буга), исторически именовавшегося Ольвия, но философом именуемым Борисфеном по имени одноимённой реки (совр. Днепр), впадающей в Понт Эвксинский. В этих местах Дион Хрисостом побывал во время ссылки при Домициане:

«Зная, что Каллистрат очень любит Гомера, я завёл с ним беседу об этом поэте. Правда, все борисфениты питают к нему особое пристрастие, вероятно потому, что они сами и в наше время воинственны, а может и вследствие их преклонения перед Ахиллом: они почитают его чрезвычайно и воздвигли храмы – один на острове, названном его именем, другой в городе. Поэтому они ни о ком другом, кроме Гомера, и слышать не хотят. И хотя сами они говорят по-гречески не слишком правильно, поскольку они живут среди варваров, но „Илиаду“ почти все знают наизусть.

И вот я в шутку спросил Каллистрата: – Какой поэт по-твоему лучше, Гомер или Фокилид? – Он ответил со смехом: – Этого второго поэта я не знаю даже и по имени, да и никто из здешних, я думаю, о нём ничего не знает. Никого другого, кроме Гомера мы за поэта не считаем, но уж зато нет здесь человека, который бы его не знал»[180].

Конечно, взгляд молодого ольвиополита Каллистрата на поэзию не может не вызвать снисходительной улыбки. Но так ли принципиальна разница между ним и подходом, что всё последующее в культуре Эллады после V века до Р.Х. непременно уступает несравненной классике?