Игорь Караулов – Трудный возраст века (страница 28)
На карнавале начала девяностых, когда из безнадзорного политического гардероба люди расхватывали понравившиеся им шубы и шапки, Виктор Анпилов избрал себе амплуа крайнего радикала. «Левее меня только стена», – мог бы он сказать как некий анти-Пуришкевич. Справа у стены – Новодворская, слева – Анпилов.
Это позиция не слишком выгодная с точки зрения реальной политики, но очень удобная в интеллектуальном смысле. Не надо искать компромиссов, не надо пытаться угодить и нашим, и вашим, надо просто гнуть свою линию, быть несгибаемым борцом. В конце концов, должен же был кто-то обозначать точку отсчета слева? Чтобы кто-то другой мог сказать: ну вы же понимаете, я же вам не Анпилов, я вменяемый, договороспособный человек.
Для «либералов», которые в те легендарные времена больше любили себя называть «демократами», Анпилов был одним из символов «красно-коричневого» реванша. Его простонародная, русская внешность неизменно ассоциировалась у них с Шариковым. Персонаж, рисовавшийся их воображением, непременно должен был плохо пахнуть, брызгать слюной и требовать «все отнять и поделить» – хотя отнимали и делили в это время как раз они.
В то же время сторонники Анпилова, да и просто объективные люди, могли бы назвать его интеллектуалом. Он владел английским, испанским и португальским. Он жил на Кубе – как и Егор Гайдар, но в другое время. Латиноамериканская специализация его журналистской работы подсказывала ему совершенно определенную стилистику в политической борьбе: стать русским Фиделем, русским Че. Он не ушел в партизаны, не создавал боевых групп, но сделал своим фирменным стилем прямое действие, уличную активность.
Анпилов, в отличие от Зюганова, никогда не был функционером КПСС. Политическую власть в стране коммунисты проиграли без него. Он пришел в политику с улицы, «весь в белом» (или, вернее, в красном), не отягощенный пассивами прежних правителей. Но в стране, уставшей от 70-летнего навязывания тщетной утопии, новому коммунисту Анпилову оставалось лишь поле ресентимента – обиды и зависти униженных и оскорбленных. Это поле он тоже не удержал.
Причин тому несколько, и они известны. Во-первых, уличная активность 1991-1993 годов была жестоко подавлена, а против лома нет приема. Во-вторых, к концу девяностых люди в массе своей как-то приспособились к наступившему порядку вещей, что уменьшило число желающих идти на площадь за твердым ленинцем. В-третьих, «розовая» КПРФ, лучше ладившая с властями, вытеснила и первый проект Анпилова, РКРП, и второй, «Трудовую Россию», фактически в нишу спойлеров.
Но есть, наверное, и еще один момент, о котором следует сказать. Виктору Анпилову было не очень уютно в эпохе постмодерна. Он попал в какой-то стилистический провал. С одной стороны, он был не самым удачным вождем для гвардии ресентимента – пожилых людей, безвозвратно потерявших и накопления, и льготы, и сам смысл жизни с наступлением нового времени. Конечно, выражение «анпиловские бабушки» тоже употреблялось, но все же в итоге бабушки остались за Зюгановым; Анпилов был для них чересчур радикален, к тому же не заигрывал с Церковью, оставшись в стороне от модного в левой среде ленинско-православного синкретизма.
С другой стороны, стиль Анпилова был слишком серьезен и топорен для левой молодежи. Молодые радикалы предпочли национал-большевизм Эдуарда Лимонова, который изначально строился и как политическая сила, и как досуговое движение «неформалов», и как художественный проект. Эпоха стабильности принесла с собой моду на все советское, теперь уже никому не опасное, и привела к дальнейшей карнавализации коммунистического движения, достигшей своего наибольшего выражения в виртуальном движении «Коммунисты Петербурга», время от времени выступающем с абсурдистскими заявлениями.
В нулевые Анпилов был до такой степени не удел, что даже пытался вступать в противоестественные союзы – то с Жириновским, то с «Другой Россией». В итоге он остался одиночкой, и символично, что за неделю до смерти, 7 января 2018 года, он был задержан полицией за участие в одиночном пикете.
Смерть Виктора Анпилова вызвала неожиданный поток теплых воспоминаний о нем. Как будто ушло что-то важное, что-то трогательное, явно не имеющее прямого отношения к учению Маркса-Ленина-Сталина. Может быть, это какая-то другая ностальгия по девяностым – не тем, где были легкие деньги, рейв-вечеринки и «русские йогурты» в круглосуточных ларьках, а тем, где люди горячо спорили о будущем страны и верили, что это будущее можно определить их собственными силами.
Так или иначе возле левой стены теперь пустота. Последний коммунист ушел, и страна, можно сказать, полностью декоммунизирована. Осталась мумия в Мавзолее, высочайше объявленная «святыми мощами», осталась коммунистическая партия, выдвинувшая на выборы кандидата-эксплуататора, остались мифы и легенды о советском потребительском рае, фильмы о советском спорте и космосе. А вот идейных коммунистов среди политиков больше не видно, и страна, кажется, не думает, что это положение стоило бы менять. Всему свое время, и каждому своя память.
Игра престолов. Итоги
Сериал «Игра престолов» завершен. По этому случаю было бы уместно закончить и тот разговор, который был начат мной около двух лет назад в статье «Куда ведет лестница хаоса?». А так как за прошедшее время, кажется, ощутимо выросло число людей, считающих этот разговор пустым, вздорным или смехотворным, хотелось бы начать именно с них.
По числу ненавистников (по крайней мере в России) «Игра престолов» не знает себе равных среди культовых сериалов прошлых лет. «Lost», «Доктор Хаус» и т. д. тоже нравились не всем, но такой волны неприятия не было. Множество людей собралось под знаменем, на котором начертано: «Я не смотрел ни одной серии „Игры престолов“ и горжусь этим». Иные же говорят в таком духе: «Глянул я пару серий, думал, нормальный сериал про Средневековье, а потом понял, что это все выдумка и ничего этого на самом деле не было».
«Это все выдумка» – уникальная, почти невероятная претензия к художественному произведению. Те, кого шокирует серьезное отношение сограждан к какому-то «фэнтези», когда-то писали сочинение по «Евгению Онегину», да и теперь будут шумно возражать, если кто-то предложит выкинуть пушкинский роман из школьной программы. А между тем, мало того, что образы Онегина и Татьяны выдуманы автором, но и отношения между ними далеки от реалий сегодняшнего дня. То есть бедным школьникам, пишущим сочинения, нужно сначала понять, что люди в то время жили совсем не так и руководствовались совсем иными правилами, усвоить эти правила и лишь потом, опираясь на эти правила – правда, непонятно ради какой цели – приступить к анализу текста.
Возможно, такая реакция вызвана не фантастичностью, а наоборот, чрезвычайной реалистичностью изображаемого. Если, скажем, во «Властелине колец» сразу же устанавливаются «магические» правила игры, то зритель «Игры престолов» поначалу видит знакомые ему элементы «реальной истории» – рыцарей, турниры, яркие одежды аристократов, – но постепенно начинает чувствовать себя обманутым. Он решает, что ему показывают кривое, неправильное Средневековье, и начинает судить наблюдаемое путем сравнения с тем «правильным» европейским Средневековьем, которое он усвоил из исторических описаний. Но стоит ли вообще соотносить мартиновский Вестерос с реальной феодальной Европой?
Мне кажется, сравнивать нужно совсем с другими вещами. Например, «Имя розы» Умберто Эко, при всей скрупулезности описания как раз реального Средневековья – вовсе не исторический роман. Это роман о типах, гораздо более близких Нашему времени (условные Шерлок Холмс и доктор Ватсон), которые действуют в средневековом антураже.
Еще более уместный пример – «Трудно быть богом» братьев Стругацких. Там тоже есть вымышленная планета, на которой по чистой случайности живут такие же люди, как мы, в обстановке, удивительно напоминающей европейское Средневековье. И есть прогрессор, который несет свободу, разум и добро, но в конце концов срывается и устраивает резню. Однако ни один читатель никогда не рассматривал «Трудно быть богом» с точки зрения правильности отображения средневековых реалий. Все прекрасно понимали, что это иносказание, имеющее актуальный политический смысл.
В «Игре престолов» нет прогрессоров, нет попаданцев, но есть актуальность высказывания. Что же касается антуража, выбранного Джорджем Мартином, то разве можно осуждать его за желание понравиться целевой аудитории? Ведь для человека европейской культуры эпоха рыцарства – самое любимое, самое романтизированное, идеализированное время. Время полноты жизни, в которое всегда хочется вернуться, ведь потом жизнь стала как-то прямее и однозначнее. А если перенести этот антураж в придуманный мир, освободившись от ограничений, налагаемых «реальной историей», то можно добиться еще более цветущей, еще более привлекательной сложности.
Теперь посмотрим, чем же закончилась игра, за которой мы наблюдали восемь лет. Ответ зависит от того, на каком из возможных уровней мы рассматриваем финал.
Нижний уровень – финал с точки зрения непосредственно данной нам фабулы, того, что зритель видит на экране. На этом уровне победили Старки. Того, кто читал Джорджа Мартина, это не должно удивить, ведь уже в аннотации к первой книге автор определяет семейную историю Старков как главную тему повествования.