Игорь Игорев – Ростовский тайный код (страница 2)
Теперь Захарченко. Почему именно гвозди? И зачем их было так жестоко вбивать в плоть? Здесь была несовместимость, некий резкий диссонанс, звучащий как кривой скрип несмазанной телеги по разбитой дороге. Сергей чувствовал этот контраст на языке, он был острым и противным, как сырой свинец. Захарченко владел нечто, что нужно было зашифровать подобным образом. Скрывать данные Захарченко, конечно, умел – его манера оставлять шифрованные пометки на схемах отдавала лёгким, маслянистым запахом типографской краски и имела серый, графитный оттенок. Но так извращать пластунский код, это было уже преступление против логики. Убитый инженер был не просто человеком; он был элементом шифра. Смертью Захарченко некто передавал сообщение.
Тем временем Степан, сменивший потрепанный полушубок на обветшавший, но добротный тулуп портового грузчика, неспешно шагал в сторону набережной. Теперь он был низкорослым, сутуловатым мужиком с землистым лицом и глубоко посаженными, равнодушными глазами. Его шаги стали мягкими, приземистыми, почти неслышными, а вся его фигура отдавала запахом рыбы, дёгтя и влажного хлопка – именно этот запах был самым незаметным в порту. Для него запахи города были слоями: тяжёлый, густой слой застоявшейся донной воды, острый – рыбы, резкий, горячий – корабельных котлов, а в промежутках – сотни оттенков людского пота и перебродивших слов. Он научился их читать. Чей-то тихий шепот у бортов пришвартованных барж имел привкус соли и обгорелой конопли. А резкие, отрывистые, командные голоса на складах – те имели сухой, почти обезвоженный привкус пыли и металла.
Он затесался в толпу рабочих, разгружавших баржу с углём. Работа шла медленно, хаотично, каждое движение отдавалось резким скрипом деревянных лебёдок, которые для Степана были неприятным, дребезжащим, бурым цветом, режущим глаза. Погода подходила к полудню, солнце вылило свой жёлтый, раскалённый, палящий зной на крыши складов и нагретые камни набережной, заставляя людей потеть.
– Что там, мужики? Опять про «Азимут» толкуют? – вклинился Степан, подавая кому-то замусоренный мешок с углем. Его голос звучал глубоко, хрипловато, будто долго не говорил, с лёгким налетом винного выдоха.
– Бают, не пойму. Не иначе, немцы за ним гонятся, все пароходы к нам тащат! Будто блохи на собаку лезут! Не иначе, скоро по дну ползать придется!
– Немцы-то? Они кругом, что полынь по степи. Тут генерал Кауфман сам всё это крышует, – хмуро проворчал пожилой грузчик. Для Степана его ворчание было низким, серым, шероховатым, будто песок в горле, полным безрадостной правды. – Он с каким-то чёртом в чёрном мундире позавчера тут сам маячил. И лицо того черта пахло холодным, влажным песком, да неживой травой. А всё про какие-то «ключи от ворот Донских степей» бормотали, да «опорные пункты». И чертежи у них в руках мелькали. Бумаги такие, словно паутина тонкая, а линий на них – как ниток в старом сундуке! Наши офицеры от них воротит уже, всё от этих "фритцев" портится, как хлеб без закваски. И всё о железнодорожных эшелонах спрашивают. А сегодня, говорят, на сортировочную станцию какой-то большой поезд с немецкими пометками должен прибыть. Особый груз, слыхал я. Под большой охраной.
– Генерал Кауфман? – Степан вслушался в это имя, ощущая острый, но приглушенный запах ржавого железа. Чертежи… Значит, немцы не упустили свой шанс, и их интересуют конкретные, стратегические, "чётко выверенные" схемы, что пахнут смазкой и машинным маслом. «Поезд… сортировочная станция…» Это был сигнал для Сергея. В словах грузчика, Степан почувствовал твёрдость и резкую, «колючую» правду. Он понимал: этот «Азимут Омеги» не легенда. Он реален.
Сергей в своей обители пролистывал «внутренние» страницы памяти. Ветхие отчёты царской разведки о немецкой активности на Юге России, хранившиеся в пыльных архивах, теперь в его памяти имели холодный, сырой, металлический привкус. Каждый раз, когда он вспоминал планы Кайзерского командования, его сознание затапливал специфический запах дизельного топлива и острого, резкого машинного масла, которые для него приобретали тёмный, безрадостный синий цвет, настолько глубокий, что казалось, что эта синева задушит его.
Петренко, генерал. Теперь он ярко проявился в памяти – не как мистик-фантазёр, но как офицер, одержимый возрождением эффективной, беспощадной казачьей тактики выживания. Привкус его фанатичной преданности идее был горьким, с оттенком давно потухшего костра и сухого пепла, но под ним скрывался крепкий, почти дубовый аромат. Он понимал: Петренко ищет «Азимут Омеги» не как ключ к войне всех против всех, а как ключ к автономии Дона, его укреплению. Это был «старый» план, направленный на самосохранение, не захват. Свойственный казачьим кодам запах свободы, перемешанный с нотками жертвенности и крови, ощущался ясно и отзывался глубокой, тоскливой мелодией где-то в груди.
Но теперь появились и другие, непривычно резкие, жгучие запахи. «Спокойствие» чекистов, о котором говорил Степан, имело для Сергея неоднозначный, неприятный, пронизывающий до костей привкус – безэмоциональный, отстранённый, словно сухой песок в пустыне, он накрывал его острыми, жгучими порывами, причиняя почти физическую боль от своей абсолютной нечеловечности. Он чувствовал привкус идеальной маскировки, холодного и чистого, до стерильности, расчёта. Это было сознательное, искусное сокрытие чего-то. Чекисты – это всегда синий, колкий блеск стали и специфический, кисловатый привкус йода, смешанный с запахом крови, пролитой бесполезно. Их "спокойствие" наводило ужас. Они уже знали о чём-то, чего ещё не знали остальные. Они искали «Азимут Омеги» для себя. Но, возможно, не просто искали, а уже владели частью его.
Глава 3: Возвращение в особняк.
Холодный ветерок, пронизывавший изломанные руины склада, нес еле уловимый, но отчетливый привкус утренней сырости и запах гниющей древесины, напоминающий Сергею о бесконечном разрушении вокруг. Мысль о «спокойствии» ЧК жгла его изнутри ярким, нестерпимым оранжево-желтым огнём. Никакое человеческое спокойствие не могло быть столь абсолютно холодным, столь безликим в этом кипящем котле 1918 года. Это было нечто синтетическое, противоестественное. Сергей мгновенно «увидел» это как стеклянную стену, за которой не просматривалось ни одного живого отклика. Такая безоблачность на лице Федорова могла означать только одно: ЧК уже обладали нужной им частью «Азимута Омеги». Они уже имели преимущество.
Сергей поднялся. Каждый его мускул, подобно туго натянутой струне, издал глубокий, почти неслышный для других гул, напоминая ему о физической силе, которой он обладал. Теперь им нужно было попасть в дом Захарченко, снова. Путь до Мало-Садовой 37 был опасен. Улица была в полном разломе, для Сергея она состояла из миллионов отдельных элементов: каждый сломанный кирпич издавал тонкий, сухой звук, разбитые оконные рамы источали острый, режущий аромат высушенного дерева, а пыль под ногами, смешанная с осколками стекла, для него ощущалась липкой, обжигающей, будто сыплющаяся соль. Сергей двигался размеренно, словно проводил мысленный «аудит» окружающего мира. Каждая новая деталь наслаивалась в его голове с излишней, мучительной чёткостью. Группа вооружённых матросов с красными лентами – их голоса звенели хрипло, как проржавевшие корабельные цепи, и несли отвратительный привкус дешёвой махорки. Сергей обошёл их, и ощутил лёгкое покалывание под лопатками. Взгляды этих людей, тусклые, тяжёлые, имели мутно-желтый цвет – смесь фанатизма и усталости. Ещё чуть дальше – патруль белогвардейцев, и их строгий, резкий звук шагов ощущался как барабанная дробь, сухая и требовательная. От них исходил стойкий запах кожи и пота, но поверх него витал почти неосязаемый, кислый привкус беспокойства. Они боялись, он чувствовал это как холодное прикосновение на кончиках пальцев. Когда к нему подошёл солдат, чтобы досмотреть, Сергей мгновенно «увидел» его слабость: резкий, но невыразимый привкус старого вина, застывший на его языке, свидетельствовал о похмелье. Сергей установил с ним прямой, непроницаемый зрительный контакт, проецируя чувство крайней усталости, но внутренней стальной воли. Глаза солдата расширились, его зрачки сузились, а взгляд дрогнул. Для Сергея это было «мелькнувшее тенью» отвращение и внутренний приказ – пропустить его.
Наконец, они добрались до Мало-Садовой 37. Дом Захарченко стоял на холме, как немой свидетель разрушенной эпохи. Его красновато-бурые, выщербленные кирпичи имели сухой, горьковатый привкус, а тяжелая железная калитка скрипела так протяжно и хрипло, что для Сергея это был звук старой, уставшей души. Разбитый оконный проём на первом этаже зиял как проломленная челюсть. Едва уловимый запах пороха всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с едким, приторным ароматом разложения, что для Сергея был как жирное, липкое пятно на языке. Сергей первым проник в дом через проломленный оконный проём, где ещё виднелись острые, колкие, светящиеся осколки разбитого стекла, чьё присутствие вызывало дрожь по всему телу. Степан следовал за ним, прикрывая.
– Тихо, профессор, – прошептал казак, его голос был низким, сухим, как осенний лист, и наполнен предупреждающим, серым цветом. – Казачий дозор показал: никто сюда пока носа не совал. Тут недавно люди Федорова рыскали. Запах от них стоит особый, как от погасшего костра в дождь, но под ним – что-то вроде кислой, железной пыли. Я это место «зачитал». Глаз чует чужую работу.