Игорь Христофоров – Искатель, 1998 №2 (страница 29)

— Старик, ну ты тут сам, — непонятно кому из них двоих сказал Аркадий. — Мне еще по делам бежать нужно!

Он юлой развернулся на каблучках и быстро, словно боясь, что кто-то из двоих передумает и успеет в полете перехватить его, нырнул в грохочущую тьму.

— Пошли! — уже из глубины коридора позвал Саньку Децибел. — На диске до стопа три минуты с копейками осталось!

У первой же двери, мимо которой прошел Санька, его остановили громкие голоса. В желтой щели не видно было спорщиков, но зато хорошо слышно.

— Кошель, ну дай пацанам в долг экстези! У них ломка! Ну, нет у них сегодня «бабок»!

— Я тебя для чего на работу взял? Чтоб ты даром товар раздавал? Я — не меценат! И не мое это все. Понимаешь, не мое!

— Ну, скажи, как Серебру позвонить! Пацаны драг просили! Ну, вернут они долг!

— Заткнись! Я сказал тебе, эту фамилию никогда не называть!

— Все, Кошель! Могила! Больше не буду!

— Ты покупателей на ЛСД нашел?

— Обижаешь!

— Чтоб к вечеру «бабки» были у меня. Иначе сам знаешь, что бывает…

— Падлой буду!

Из конца коридора заставил Саньку вздрогнуть нервный голос Децибела:

— Я тебя долго ждать буду?!

Стараясь не дышать, Санька отошел метров на пять от странных собеседников за дверью и только потом громко набрал воздуха в легкие. Сразу стало пусто в голове. Он молча взял из рук Децибела стакан с коричневым пепси на дне, в два глотка выпил его и совсем не ощутил облегчения.

— А больше нету?

— Нету! — захлопнул Децибел холодильник.

Внутри белоснежного красавца озлобленно звякнули бутылки.

— Пошли! Уже минута до стопа. А стопа быть не должно! Надо пафос давать под нон-стоп!

Закрыв комнату на ключ, он бегом бросился в сторону зала. Когда он свернул вправо, за угол, открылась уже знакомая Саньке дверь. Из нее вышли двое.

Один был худющим длинным парнем, очень похожим на пэтэушника. У второго на лице читались не меньше тридцати лет от роду и должность человека, привыкшего повелевать.

Когда Санька поравнялся с ними, то в старшем по вареной кожаной куртке сразу узнал клерка Серебровского, который занимался укрощением здоровяка в ночном клубе.

— Здрасьти, — не сдержался он.

По-зимнему холодные глаза парня даже не дрогнули. Он отвернулся к долговязому, посмотрел на его грязные кроссовки и властно произнес:

— Чуть не забыл. Проскочи завтра до обеда по студиям. Надо нового барабанщика найти для «Мышьяка». Они через неделю уже по гастролям гонят…

НОЧНОЙ МСТИТЕЛЬ

Павел сидел в темных холодных «Жигулях» и думал о том, что Тимаков по характеру похож на женщину. С утра заявил в кабинете, что арестует Децибела, а к вечеру передумал. И вот теперь Павел ожидал ди-джея вместе с двумя офицерами из «наружки», а ждать и догонять, как известно, самое неприятное занятие на земле, хотя догонять Децибела они не собирались. Тимаков коротко приказал: «Следить!» — и уехал домой на служебной «Волге».

— На, — протянул Павлу с заднего сиденья чашечку кофе один из «наружников». — Согрейся.

В темноте кофе казался чернее смолы. От него струилось тепло и ощущение дома. Видно, парни из «наружки» так приспособились к своей нудной работенке, что даже ее превратили в нечто уютное.

Жадный глоток ожег горло и дернул, будто за нитку, зуб. Глаза болезненно закрылись, и в нахлынувшей темноте нерв медленно затих. В эту минуту Павел пожалел, что не родился акулой. У них, сволочей, оказывается, сколько раз зуб выпадет, столько раз и вырастет. Но Пашка родился человеком и такого редкого удовольствия был лишен раз и навсегда.

— Лысый вышел, — вырвал его из тьмы сиплый голос.

Со ступенек мячиком скатился Аркадий, впрыгнул в свою «Вольво» и с места газанул с резвостью матерого автогонщика.

— Его не трогаем, — тихо ответил Павел.

Зубу понравилась эта вкрадчивая негромкость, и он не стал огрызаться. А Павел не стал ощупывать языком левый верхний ряд, чтобы все-таки выяснить, какой же это гаденыш по номеру заныл.

— Сегодня Серебровского не было, — напомнил сидящий на водительском месте парень.

У него было усталое безразличное лицо. Казалось, что если бы Серебровский даже появился, он бы этого не заметил. Но Павел хорошо знал обманчивость этих безразличных лиц.

— Курьер до сих пор не вышел, — все так же глухо продолжил водитель.

— Ты длинного имеешь в виду? — принимая недопитую чашку от Павла, спросил парень на заднем сиденье.

— Только он один пять раз входил и выходил из клуба.

Павел подсел в машину «наружки» пять минут назад, и весь этот диалог адресовался явно ему одному.

Музыка вытекала через узкие двери дома культуры на улицу и на издохе доползала даже до «Жигулей», стоящих на противоположной стороне улицы. За пять минут она отыскала где-то внутри Павла ненависть и медленно, на странных дрожжах, поднимала ее все ближе и ближе к горлу.

— Может, стекло поднимем? — попросил он водителя.

— Не положено по инструкции.

— Ты про себя что-нибудь напевай, — посоветовали с заднего сиденья. — Тогда и уши эту отраву не проглотят.

— Чего вы взбеленились? — с хрустом потянулся в пояснице водитель. — Раз молодежи нравится, значит, нормальная музыка. Мы тоже лет десять назад, когда такие же были, ламбаду танцевали, а по телику эти танцульки развратом считали. Ничего— проехали.

— В ламбаде хоть мелодия какая-то есть, — пробурчал Павел. — А тут одно и то же, одно и то же. По полчаса…

— Они от этого и прикалываются, что по полчаса, — защитил молодежь водитель. — У них это хаус-культурой называется, то есть домашней культурой. Они здесь себя как дома ощущают. Техно и рейв — их воздух…

— Пусть бы дышали своим воздухом. Никто б их не трогал, если б они наркоту не глотали, — не согласился парень с заднего сиденья.

— Да-а, это плохо, — на выдохе ответил водитель. — У нас такого не было. Ну, только если чуть-чуть, и то у единиц…

— А у них всех наркота — друг.

— Ты имеешь в виду «drug»[1]?

— Все на Америку равняемся! А у них, я сам читал, губернатор штата Флорида своим законом запретил ночные техно-вечеринки. У них теперь за рейв-пати сажают.

— Да-а, — протянул водитель. — Грубо говоря, теперь в Америке по сравнению с нами — тоталитаризм. Во всяком случае, свободы гораздо меньше…

— Смотри, одного уже выворачивает, — пальцем, всплывшим у левого уха Павла, показал парень с заднего сиденья на левый угол дома культуры.

Там, скорчившись, рвал на асфальт мальчишка с ярко-голубыми волосами, собранными над макушкой в подобие древнегреческого шлема. Слева и справа над ушами голова была обрита налысо.

— Знаешь, как эта прическа называется? — спросил тот же парень Павла.

— Я у мамы дурачок?

— Нет. Ирокез!

— Индейцы, что ли, носили?

— Не знаю. А называется ирокез.

Мальчишка с прической индейца прошлого века дергался, извергая из себя что-то вязкое и тягучее, и коричневый рюкзачок на его спине подпрыгивал и будто бы бил по спине своего глупого хозяина. Рядом стояли парни и девчонки с такими же рюкзачками и такими же по-петушиному крашеными гребнями волос и раскачивали их в безудержном смехе.

— Уроды какие-то, — обозвал их парень с заднего сиденья. — Чего они смеются?

— Это экстези в них смеется, — ответил за водителя Павел. — Наглотались таблеток.

— Длинный вышел с черного входа, — первым заметил парень с заднего сиденья. — С ним — дружок Серебровского.