Игорь Губерман – Последний Иерусалимский дневник (страница 7)

Шрифт

стихи я не пишу, а бормочу, лишь после я записываю их.

«Шёл двадцать первый век уже. Смеркалось…»

Шёл двадцать первый век уже. Смеркалось. Такого я не знал ещё дотоле: весь день во мне угрюмо тлела жалость — подряд ко всем, кто ссучился в неволе.

В итоге благодарен я судьбе — она меня пугала направлением, а я не упирался с ней в борьбе, но просто изменял её велениям.

Я жизнь мою не мыслю без того, что дарит необъятную свободу — чтоб как бы я не делал ничего, но черпал из души живую воду.

Преступному весь век я предан зуду, и в том давно пора признаться мне: я мысли крал. И впредь я красть их буду, и пусть потом в аду гореть в огне.

Я не храбрюсь, когда ругаюсь матом, но не боюсь ни бесов, ни скотов; готов я к пораженьям и утратам и к разочарованиям готов.

Мне не дано сердечный перестук дарить стиху, лепя его истоки, и музыка свиданий и разлук не вложена в мои скупые строки.

Глухую подковёрную борьбу мы вряд ли в состоянии представить, но проще херу вырасти на лбу, чем людям добровольно власть оставить.

В семье, далёкой от народа родился, рос и думал я: семья, в которой нет урода, — неполноценная семья.

Мне утреннее тяжко пробуждение — из памяти теснятся ламентации, какое это было наслаждение — мне в молодости утром просыпаться.

Я нынче тихо бью баклуши, стишки пустячные пишу, и с удовольствием на уши любую вешаю лапшу.

Я не войду в число имён людей, постигших мира сложность, но я достаточно умён, чтоб осознать мою ничтожность.

Наш мир в рассудке повреждён, во вред был вирус тихим людям; когда он будет побеждён, мы все уже иные будем.

Друзья уходят, множа некрологи про ум, великодушие и честь;