Игорь Губерман – Последний Иерусалимский дневник (страница 2)

Шрифт

Я спорю деликатно и тактично, я душу не поганю грубой шуткой; а то, что я ругаюсь неприлично — так это от застенчивости жуткой.

«А время так необратимо…»

А время так необратимо и так безжалостно оно, что выпивать необходимо, чтоб жить с эпохой заодно.

Мои тюремные соузники — а с ними крепко я дружил, мне вряд ли были бы союзники в том, чем я тайно дорожил.

Он так лучился и блистал — влюблялись даже зеркала, пока какая-то глиста его к рукам не прибрала.

Я слабо верю в коллектив, хотя уютней в общих кучах, но там рождается актив людей совсем не самых лучших.

Да, я изрядно толстокож, но видя мрази единение, я ощущаю в нервах дрожь и частое сердцебиение.

Забавно, что в последние года взамен благоговения и страха мне в голову приходит ерунда, лишённая и смысла, и размаха.

Переплетение ветвей чревато соком ядовитым, и прадед чистый был еврей, а правнук стал антисемитом.

Сколько жить ещё мне суждено, никому не известно про это; но всегда интересно кино, где не знаешь развязку сюжета.

Тот путь, который выбрал я себе, он часто подвергался испытанию, однако подчинялся не судьбе, а личному душевному метанию.

Вполне хватало мне ума — всё понимал я про отечество, но и по мне прошлась чума сопливой веры в человечество.

Я много пью хмельного зелья не только в пользу удовольствия, не ради краткого веселья, а для душевного спокойствия.

Ко мне приходят мысли и сентенции; я мог бы их использовать с успехом, но я, принадлежа к интеллигенции, встречаю их сомнением и смехом.