Игорь Губерман – Последний Иерусалимский дневник (страница 4)

Шрифт

Я медленно и трудно созревал, хоть не плясал под общую чечётку, а подлинный прошёл я перевал, когда уже смотрел через решётку.

«Не говорил я это вслух…»

Не говорил я это вслух, но замечал чутьём фактическим: герои часто любят шлюх с настроем тоже героическим.

В отличие от гонореи коронавирус дан от Бога: религиозные евреи — большая вирусу подмога.

Я люблю любого эрудита, он из наших с хаосом посредников, в нём избытки знаний ядовито льются на притихших собеседников.

Добавляются нам неприятности, когда к финишу клонит года: стало больше забот об опрятности, а у старости с этим беда.

Не хочется двигаться, лень шевелиться, исчезло былое лихачество; я по легкомыслию – прежняя птица, но только бескрылая начисто.

Участливо глядит на нас Творец, с печалью и тревогой пополам, а значит, неминуемый пиздец ещё покуда слабо светит нам.

Мы вряд ли замечали б это сами, но зеркало твердит опять и снова, что виснут под обоими глазами мешки от пережитого былого.

Я из разумных стариков, за справедливость я не воин, а Божий мир, увы, таков, что лишь сочувствия достоин.

Хотя полно гуманных версий, что разделять народы – грех, но всё равно арбуз – не персик, а сыроежка – не орех.

Бог явно длит моё существование, надеясь, что к исходу утлых дней я всё же сочиню повествование о жизни неприкаянной моей.

По жизни случаются дни, когда уже ясно с утра, что мрачными будут они, и будет тоски до хера.

Теперь я тихий долгожитель: забыв былые приключения, я лишь сочувствующий зритель земного умопомрачения.