Игорь Гринчевский – Руса. Покоритель Вавилона (страница 22)

Добрались до Александрополиса, спешно погрузились на корабль и поплыли на юго-восток, где их уже ждали новые лошади.

— Нас только царские гонцы обогнать могут! — добродушно приговаривал им Тигран Севанский, дядька лет тридцати, назначенный родом Еркатовстаршим охраны. — Можете мне поверить, меня солдатская судьба много, где помотала. Они, а ещё почтовые голуби. Но с теми только боги могут состязаться.

Про птиц небесных он недаром упомянул, именно они доносили приказы, что, как и когда подготовить отряду. Почти две недели непрерывной скачки, а потом встали на днёвку, чтобы отоспаться да хоть немного отдохнуть людям и коням. Но тех хоть время от времени меняли…

Отдохнули — и снова в путь. Парни даже и не представляли, что есть такие далёкие страны. Нет, Руса рассказывал, что есть города и страны, до которых расстояние десятками тысяч стадий исчисляется. Но они это только умом запомнили. А теперь вот через стёртые задницы и гудящие мышцы доходило, через павших лошадей и упавших на ходу всадников.

Вторую днёвку устроили уже на берегах реки Оксос[6]. Целый день отдыхали на западном берегу, пока переправляли коней, а потом ещё один — на восточном.

— Парни! — много раз повторял им Тигран. — Понимаю, что вас тянет на подвиги, сам молодым был. Но учтите, здешнее население с прошлой осени против греков бунтует, так что сейчас они вам улыбаются, девушки глазки строят, взрослые в дом приглашают, обещая угостить… Но как только вы останетесь без нашего пригляда, могут зарезать, как курят.

— Скорей бы уже в армию попасть, — вздохнул Сиплый. — Надоела эта гонка бесконечная и ваш присмотр.

— Думаешь, в армии легче станет? — печально улыбнувшись, спросил охранник. — Да там как бы не хуже! Воины месяцами баб не видели, а вместо доброй драки — постоянные налёты этого проклятого Спитамена[7]! Он ведь всех к своему бунту привлёк: и крестьян, недовольных ростом налогов, и знать местную, недовольную тем, что у них землю отбирают, и даже кочевников-массагетов, что живут за рекой Яксарт[8]…

— А эти-то зачем встревают? — тут же выстрелил вопросом Торопыжка. Именно за эту привычку его так и продолжали называть детским именем, а не взрослым именем Жирайр. Хотя… Взрослое имя означало «бойкий мужчина» и было созвучно прозвищу.

— Причины всего две. Во-первых, Александр Великий попробовал и их завоевать, чем нанёс обиду. А во-вторых, Спитамен им платит.

— Откуда ж у него столько денег? — простодушно удивился Сиплый, опередив напарника.

— С остальных аристократов собрал, — отмахнулся начальник охраны. — Они клялись, что силой и угрозами принуждал, а я так полагаю, что серединка на половинку. Они и сами хотят, чтобы эллинов прогнали. А тех, кто добром денег не давал, Спитамен пугал. Да к тому же Клит Чёрный, наместник этих земель и брат кормилицы Александра, заставляет прошения на наречии эллинов подавать. И поклоняться их богам.

— Да что ж он творит? — теперь первым был снова Торопыжка. — Это ж не только жрецов и чиновников разных возмутит, но и прочий народ.

— Так и есть! — вздохнул Севанский. — Поэтому местные любого чужака постоянно норовят отравить, придушить или прирезать. От такого любой озвереет, так что повторяю вам, в войске от охраны тем более ни на шаг не отходите!

Парни тоскливо взвыли…

— Торопыжка, слушай меня внимательно. Места под наши скорострелки не кто-нибудь, а сам Птолемей определял, начальник этого войска. Две здесь, на правом фланге, а оставшуюся пару — на левом. На нас его главная надежда!

На этот раз Жирайр воздержался от вопроса, лишь недоуменно глянул на Тиграна. Дескать, скорострелки наши великолепны, их сам Руса придумал, но тут больше тридцати тысяч пехоты, неужто мы как-то повлиять сможем?

— Спитамен в битве у Политимета вот так же Клита Чёрного уже разбил. Поставил свою пехоту против нашей фаланги, но ещё до сшибки массагеты атаковали конницу, которая фланг прикрывала. Они, гады, честной рубки не признают, но луки у них сильные. Устраивают «карусель» — крутятся невдалеке и обстреливают. Нервы и конников не выдержали, они бросились в атаку и попали в засаду.

Юноша продолжал молчать, взглядом показывая, что ждёт продолжения.

— А потом уже кочевники и остатки персидской конницы, что ушли под руку Спитамена, обрушились на остатки флангового прикрытия, сбили его и вышли в тыл. Македонская фаланга любого в землю вобьёт и на свои сариссы намотает, но только если фланги и тыл прикрыты. А тут… в общем, Чёрному позор вышел. Ведь пехота у Спитамена так себе, с бору по сосенке набрана, в основном — ополчение, а не воины профессионалы. А поле боя за ними осталось, да и потерь таких армия Александра давно не несла. Понимаешь?

Торопыжка снова промолчал, лишь кивнул.

— Эк на тебя предстоящий бой подействовал! — усмехнулся Севанский. — Всегда бы так! Александр после этого лично взялся порядок наводить. Налоги снизил до прежнего уровня, разрешил прошения по-старому подавать, жрецов умаслил… А главное, он пообещал земли местным вернуть и приговоры против них отменить, лишь бы оружие сложили. Так что, если Птолемей сейчас победит, заново Спитамен войско уже не соберёт.

— А ему для победы только и нужно, чтобы мы кочевников отступить заставили? — всё же разродился вопросом молодой воин.

— Именно! — обрадовался его понятливости начальник охранников. — Наши стрелялки — очень мощные! Они железными стрелами на целую стадию добивают, и даже чуть дальше. Во всадника, конечно, ими с такого расстояния попасть трудно, а вот в лошадь под ним — уже реально. Хороший стрелок из них может полтора десятка выстрелов за минуту сделать. Из-за щита. Нет, не выдержат массагеты, отступят.

— А я тут при чём? — тихо спросил Торопыжка. Нет, ему уже объясняли, но сейчас, за считанные минуты до боя, все эти объяснения почему-то вылетели у него из головы.

— Хороших и тренированных стрелков у нас по два на каждую скорострелку, — терпеливо повторил ветеран, прекрасно понимающий, что творится с пацаном перед первым в его жизни боем. — А вот починить, если что-то сломается, на этом фланге можешь только ты. А на том — Сиплый. Так что, парень, не геройствуй. Смотреть на всё будешь из укрытия. И действовать только в том случае, если тебя позовут. Понятно?

Дворец наместника в Мараканде[9] был построен ещё при Кире Великом[10], завоевавшем эти земли и сделавшем Бактрию и Согдиану одной из своих сатрапий.

С тех пор он несколько раз перестраивался, а по воле теперешнего наместника ему постарались придать черты эллинской архитектуры. Знатоки и ценители неодобрительно шептались, называли результат эклектикой, но даже шёпотом не решались сказать, что теперь он прекрасно отражает ситуацию в новой державе Александра Македонского, который после гибели Дария перестал смотреть на персов как на покорённый народ и пытался править ими, как их прежние цари.

Он окружил себя персидскими вельможами, начал носить восточные одежды, завёл гарем, и постепенно начал вводить при дворе персидские церемонии. Особенно раздражала его старых соратников, привыкших к простоте нравов и дружеским отношениям между царём и подданными, проскинеза, то есть простирание ниц с целованием ноги царя.

Даже полтора года назад, когда всё это только начиналось, командир гетайров Филота[11] затеял заговор. Его раскрыли, в результате казнили не только самого Филоту, но и его отца, Пармениона.

Перед самим собой Птолемей признавался, что и ему всё это не нравится, но… Он понимал царя. Персов слишком много, а армия эллинов постепенно таяла, поэтому её нужно было усилить за счёт вербовки местных жителей в пехоту, где их обучали воевать по македонскому образцу. Да и кавалерию усиливали за счёт старой знати державы Ахеменидов.

Но сказав «альфа», неизбежно скажешь и «бета». Приняв старую аристократию в армию и число придворных, а чиновников — в государственную машину, поневоле начнёшь не только их «прогибать под себя», и сам меняться под них.

Но греческие статуи, установленные посреди персидских интерьеров смотрелись до того чуждо, что снова и снова хотелось выпить.

— Скорострельные установки Еркатов показали себя великолепно! — громко хвастался недавний победитель. — Массагетов они спешивали — только держись! А кочевники не захотели остаться без коней и сбежали. Правда, ненадолго. Минут через десять они вернулись и устроили целый дождь из стрел.

Он протянул чашу, в которую виночерпий поспешил добавить вина. Пили тут по обычаю персов, не разбавляя, поэтому Лагид уже успел захмелеть, и голос его становился всё громче, так что замолчал, прислушиваясь, даже Александр, до того негромко беседовавший с Китом Чёрным.

— Это был критический момент! — продолжал Птолемей, начав жестикулировать от избытка чувств. — Одна из стрел что-то повредила в одной из стреляющих машин, после чего чаша весов заколебалась. Но молодой воин по имени Жирайр не сплоховал и починил её, пока соратники прикрывали его своими щитами.

— Значит, не так уж и сложны эти установки? — ехидно спросил один из соратников Клита. — Если любой молокосос может починить их даже под обстрелом?

— Не знаю, как насчёт молокососов, а я, ученик великого Аристотеля, так и не понял его объяснений. Могу только повторить, что он «срастил перебитый стрелой провод». После этого кочевники отступили, а наша фаланга дошла до строя вражеской пехоты и перебила их почти целиком.