Игорь Градов – Крымская весна. «КВ-9» против танков Манштейна (страница 8)
Правда, за Петькину любвеобильность им часто доставалось: парни из соседних деревень поджидали после танцев, чтобы разобраться. Приходилось драться… Тут на первый план выходил уже Иван: несмотря на невысокий рост, он дрался отважно и умело. Был ловок, храбр, не боялся более крупных и сильных соперников…
…А все благодаря деду, Тимофею Васильевичу. Тот учил: «Мы, Меньшовы, никого не боимся и никогда не трусим. Надо драться – значит, дерись, не отступай. Бьют тебя – терпи, не хнычь и не скули. И всегда давай сдачи, особенно сильному и наглому сопернику, никому не спускай! Только так и сможешь заставить себя уважать. Не показывай слабость и никогда не проси о пощаде, иначе ты не мужик, не Меньшов!»
Иван хорошо запомнил наставления деда и смело вступал в бой. И благодаря природной ловкости и верткости часто одерживал верх. Или хотя бы давал достойный отпор… Поэтому деревенские ребята к нему и не лезли. А чужие парни видели в Меньшове всего лишь слабака, задохлика, вот и задирали. И получали в глаз…
Петр всегда расплачивался с Иваном за помощь – находил для него девушку. Если приглашал свою подругу на свидание, то всегда просил привести еще кого-то для Ивана. Так что Меньшов тоже имел свой кусок пирога…
– Ничего, как-нибудь поделим! – хохотнул Хромов. – Ты же знаешь – я не жадный. Девок у нас в деревне много, всем хватит. Да и новые подрастут. Лишь бы нам самим домой живыми вернуться…
Иван кивнул – верно, это самое главное. И хорошо бы еще – целым, с руками и ногами. Инвалид в деревне никому не нужен, работник из него никакой, только обуза для своей семьи. Уж лучше тогда, как поется в песне: «Если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой…»
– Когда мы еще вернемся домой, – задумчиво произнес Меньшов, – война, поди, нескоро кончится…
Петр согласился:
– Да, точно не в этом году. Смотри, сколько эшелонов с ранеными. Значит, бои в Крыму тяжелые…
И кивнул на санитарные поезда, идущие в сторону тыла – они действительно были переполнены ранеными. А вот их, наоборот, везут под Керчь, в самое пекло…
Иван посмотрел и равнодушно пожал плечами – чему быть, того не миновать. От судьбы, как говорится, не уйдешь. И хорошо, что он не женился до войны – не сделает жену вдовой. Если погибнет – не такая уж и большая потеря. Дед с бабкой поплачут, конечно, но ничего – они старые, свое уже прожили. А оставлять молодую женщину вдову… Неправильно это.
Иван допил чай и поднялся.
– Спасибо, друг, но мне пора. Хорошего, как говорится, понемножку.
Хромов понимающе кивнул.
– Иди, конечно, раз надо. Вечером, если сможешь, загляни – посидим еще, поговорим. Чайку попьем, а может, чего и покрепче. Когда командиры уснут…
На этом они и расстались: Иван поспешил в свой вагон, а Петр занялся привычными делами. Из которых, собственно говоря, и состоит вся армейская служба. А также человеческая жизнь…
После возвращения Меньшов сменил Стрелкова за пулеметом. Стоял и смотрел в небо: не появятся ли откуда проклятые «лаптежники»? Но погода, к счастью, переменилась, нависли тяжелые, серые тучи, потом заморосило. Иван весь промок (плащ совсем не спасал от дождя), зато был очень доволен: не надо отбиваться от «юнкерсов». Значит, нигде больше не задержимся, поезд вовремя придет в Тамань.
Туда направлялись все составы с техникой, артиллерией и людьми. А обратно шли санитарные поезда, забитые до отказа стонущими бойцами…
Оперативная сводка за 4 мая 1942 года
Утреннее сообщение 4 мая
В течение ночи на 4 мая на фронте ничего существенного не произошло.
Вечернее сообщение 4 мая
В течение 4 мая на некоторых участках фронта наши войска вели наступательные бои и улучшили свои позиции.
За 3 мая уничтожено 12 немецких самолетов. Наши потери – 8 самолетов.
За 3 мая частями нашей авиации уничтожено или повреждено 42 немецких автомашины с войсками и грузами, 6 полевых и зенитных орудий, 9 минометов, 13 зенитно-пулеметных точек, подавлен огонь 6 артиллерийских батарей, рассеяно и частью уничтожено до роты пехоты противника.
За истекшую неделю с 26 апреля по 2 мая немецкая авиация потеряла 264 самолета. Наши потери за этот же период – 71 самолет.
Глава третья
Теперь ехали практически без остановок – нагоняли потерянное время. Паровоз бодро тащил эшелон в сторону Черного моря.
Зайти к Петру у Ивана не получилось – дежурил за пулеметом. Но он не особо расстроился: все, что нужно, уже узнал. О родных, о Наталье… А просто так сидеть и трепаться – это не в его правилах, дед Тимофей всегда говорил: «Языку – минута, делу – час». Вот и не привык Иван тратить время попусту. К тому же дежурство неплохо отвлекало от мрачных мыслей. О доме, о несостоявшейся любви…
Ночью, когда совсем стемнело, экипаж сел ужинать. Дежурил Денис Губин. Он, не особо мудрствуя, сварил в котелке картошку. «Буржуйка» в вагоне работала отлично, все было готово за двадцать минут. Просто и дешево, и главное – вкусно. Картошку Денис выменял у бабок на Лихой, пока стояли. Да еще малосольных огурчиков и укропчика прихватил – для гарнира…
Конечно, у экипажа имелись свои продукты – их выдали по норме (и пшенку, и сало, и сухари, и даже тушенку), но их решили пока не трогать – кто знает, когда еще пополним… Был приличный запас табака – взяли на пятерых, а дымили в основном трое: Виктор Михайлович, Стрелков и Иван. Капитан Вальцев только иногда баловался, а Денис Губин не курил вовсе. Поэтому часть папирос пустили на обмен – женщины охотно давали за них картошку, соленые огурцы и помидоры, первую зелень. После долгой и голодной ленинградской зимы было особенно вкусно.
После скромного ужина сразу завалились спать – поздно уже, а завтра рано вставать: поезд в пять утра приходит в Тамань, надо будет готовиться к переправе…
Ивану не спалось, он ворочался на жесткой деревянной полке, несколько раз выходил курить (босиком, без сапог – чтобы не будить товарищей). И смолил в тамбуре папиросу за папиросой. В вагоне было жарко, не продохнуть, окна плотно зашторены – светомаскировка, лишь из приоткрытой двери чуть тянуло свежим ночным ветерком…
К Ивану подошел капитан Вальцев.
– Что, Ваня, не спится?
Меньшов пожал плечами – сами видите, товарищ капитан. Вальцев понимающе кивнул:
– Да, меня тоже сон не берет. Душно очень… А я люблю свежий ветер и простор – чтобы в лицо. Как у нас в Ленинграде: бывало, выйдешь на Неву – такая красота! Зимний дворец, Васильевский остров, Петропавловка, Адмиралтейство… Совсем как у Пушкина: «Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье, береговой ее гранит…»
Иван кивнул:
– Учительница в школе нам тоже Пушкина читала. Я даже запомнил: «И светла адмиралтейская игла…»
– Теперь уже не светла, – тихо вздохнул капитан Вальцев, – закрасили ее, чтобы не блестела и немцам цель не указывала. Весь город, сволочи, разбомбили, даже в Эрмитаж фугас попал. А еще – в Русский музей, Кунсткамеру, Летний сад… О школах и жилых домах даже не говорю… Ладно, они нам за все ответят, дай только срок!
– У вас там родные остались? – с сочувствием спросил Меньшов.
– Нет, – покачал головой Вальцев, – я сам из-под Энгельса, это на Волге, а в Ленинграде работал. Жениться не успел, да и желания особого не было – все на службе, так что у меня никого нет. А вот у Виктора Михайловича и Дениса – есть, они оба – ленинградцы. И семьи их пока не эвакуировали…
Иван понимающе кивнул – жителям блокадного города зимой пришлось очень тяжело. Слышал и про голод, и про артобстрелы, и про ночные бомбежки… Но Ленинград все равно жил и сражался, а это главное.
– Пошли все же спать, – сказал Вальцев, – завтра вставать рано. Переправимся в Керчь, и, считай, уже на фронте. Тогда отдыхать будет некогда. Так что пользуйся моментом, набирайся сил, пока есть такая возможность.
Иван выбросил окурок в приоткрытую дверь тамбура и пошел в вагон. Действительно, надо поспать… А то завтра будешь вялым, какой из тебя тогда боец!
«Над Таманью тучи худят хмуро…» – вполголоса напевал про себя капитан Вальцев, наблюдая за тем, как происходит погрузка на баржу. Действительно, погода стояла ненастная, тучи плотно затянули небо, дул резкий, пронизывающий ветер, а временами начинался мелкий моросящий дождик.
Но это было как раз на руку тем, кто собирался переправляться в Керчь. «Юнкерсы» не летают, можно не опасаться ударов с воздуха. А при пересечении пролива главную опасность представляли именно немецкие бомбардировщики, главные потери были от них. «Лаптежники» постоянно висели над водой, нещадно бомбили суда, перевозившие на другой берег бронетехнику, пушки, припасы, людей и лошадей.
Буксиры, неповоротливые баржи, шхуны, баркасы и тихоходные рыболовецкие сейнеры почти не имели зенитного прикрытия – конечно, если не считать сдвоенных «максимов» на корме. И то – не у всех. И что могли сделать эти пулеметы против быстрых Ю-87?
«Лаптежники» появлялись всегда внезапно и, как правило, целой стаей – не менее восьми-девяти самолетов. Выискивали цель, становились в круг и пикировали по очереди, скидывая вниз смертоносный груз. И достаточно было одной бомбы, чтобы перегруженное людьми и техникой плавсредство пошло на дно…
А затем немецкие пилоты спокойно, как в тире, расстреливали тех, кто пытался доплыть до крымского берега. Или поворачивал обратно, к косе Чушка. При переправе теряли значительное количество сейнеров, буксиров, барж, шхун и катеров…