Игорь Градов – Чувак и надувная свобода (страница 28)

Озеро Пако действительно оказалось прелестным местом — небольшое, но довольное чистое, а главное — уединенное. На его берегах не было ни мотелей, ни кафе, ни каких-либо забегаловок — просто дикий пляж и деревья, дающие некое подобие тени.

Под деревьями мы и расположились — Люси расстелила скатерть и разложила бутерброды, я достал пиво, и пикник начался. Через полчаса, наевшись и напившись, я повалился на траву и стал меланхолично смотреть на проплывающие в небе белые облачка. Люси сняла с себя платье и легла загорать, а Чамп носился, как бешеный, по окрестностям — он тоже рад был вырваться из города на природу. Я решил рассказать Люси про свой разговор с Марком. Она внимательно меня выслушала и сказала:

— Знаешь, Чувак, я думаю, ты правильно поступил, что отпустил его. Если верить тому, что он тебе рассказал, его действительно убрали бы еще до суда. Есть такое правило: чем у человека больше денег, тем он крепче за них держится, а потому за жизнь Марка, мешающему кое-кому, никто не дал бы и ломаного цента. Вот такие дела… Считай, что там, на небе, Бог поставил напротив твоего имени плюсик — отметил доброе дело.

Я пожал плечами — никогда не думал о своем поступке в таком аспекте. Не то чтобы я был атеистом, но к религии относился довольно равнодушно — Бог меня не трогал, я его тоже. В детстве, конечно, мать таскала меня по воскресеньям в церковь, надеясь превратить в образцового христианина. Получалось это у нее, как и все мое воспитание, очень плохо — я всей душой ненавидел скучное сидение на жестких церковных лавках и выслушивание нудных проповедей отца Уотсона. Старый пастор учил нас христианской вере, терпению, послушанию и, конечно же, смирению. Однако усилия его, по крайней мере, в отношении меня, пропадали втуне.

Конечно, он хотел, чтобы мы росли примерными мальчиками — не хулиганили, не дрались, не сквернословили и уж тем более не курили и не пили пиво на пустыре за школой. Но мир так полон соблазнов! Поэтому, выскочив из церкви на волю, я тут же срывал с себя воскресный костюм, забывал все наставления отца Уотсона и несся в компанию таких же, как я, отвязных сорванцов. И мы такое вытворяли… Аж вспомнить страшно!

Моя мать не знала, куда деть глаза от стыда, когда ее сына в очередной раз доставляли домой местные полицейские. Или когда разгневанные соседи приходили с крикливыми претензиями и жалобами. Она бледнела, краснела, оправдывалась и обещала, что обязательно присмотрит за мной и не позволит гулять допоздна в обществе явных хулиганов. Но как она могла это сделать, когда целый день вкалывала на фабрике и я был фактически предоставлен самому себе? Вечерами мама честно пыталась наставить меня на путь истинный — иногда даже с помощью отцовского ремня, но это не помогало. Я рос отчаянным бандитом, шпаной и терпеть не мог, когда кто-то пытался ограничить мою свободу.

Нет, не подумайте, что я хотел как-то выделиться среди сверстников — я был не хуже, чем любой из них. Но и не лучше — так, средние показатели добра и зла.

Это не было также бунтарством, о чем любят рассуждать наши доморощенные социологи: я не бросал вызов обществу и не хотел революции — Боже упаси! И уж тем более не мечтал сделать мир лучше, а людей — счастливее: меня и так все устраивало. Просто я хотел, чтобы меня оставили в покое и не лезли со своими глупыми правилами. Моя жизнь — это мое личное дело, и я вправе распоряжаться ею по своему усмотрению.

Я рос, как репейник под окном, и просто удивительно, что не вляпался ни в какую скверную историю и не угодил в тюрьму. Отец Уотсон часто говорил моей матери: «Мэри, ваш сын непременно окажется за решеткой — помяните мое слово! С такими-то задатками малолетнего бандита!» Но он ошибся: я весьма сносно окончил школу и даже получил грамоту — стал победителем окружных соревнований по стрельбе среди старшеклассников. Потом довольно легко устроился на работу, начал пять раз в неделю ходить в офис и просиживать в нем с девяти утра до шести вечера. И даже каким-то странным образом женился…

Мать мною гордилась — я неожиданно для всех превратился из отпетого хулигана во вполне порядочного и законопослушного члена общества: ежедневно белая рубашка, кейс с документами, свой стол в офисе…

Чем это закончилось — вы хорошо знаете. Как говорится, черного кобеля не отмоешь добела. Характер рано или поздно себя проявит, норов даст о себе знать, и даже если человек всей душой стремится загнать вглубь неуправляемые инстинкты, они все равно рано или поздно вырвутся наружу. И тогда мама не горюй… Это как ядерный взрыв, как дикий выброс энергии, когда у человека напрочь сносит крышу, и он становится немного крейзи. Или много, в зависимости от ситуации. Что со мной в конце концов и произошло.

Ну, ладно, не будем о грустном. Прошлого не вернешь, а будущее, как говорится, еще не определено, поэтому надо жить настоящим. Что я и делаю с переменным успехом.

…Я перевернулся на живот и посмотрел на Люси — она блаженствовала, загорая на солнышке.

— Много жариться вредно, — сказал я ей. — Пошли окунемся.

— Что ты, вода холодная, — запротестовала Люси, — здесь же горные родники!

— Ладно тебе, пошли! — скомандовал я и потащил ее в озеро.

Вода и вправду оказалась холодной. Люси громко визжала, когда я окунал ее с головой, но тем не менее нам удалось немного поплавать и даже побрызгаться. Потом мы лежали на горячих камнях и отдыхали.

— Слушай, Чувак, — произнесла Люси, слегка приподнявшись на локте, — почему мне так хорошо с тобой? Ты же сам знаешь: я уже не молоденькая девочка — и замужем побывала, и людей разных повидала, да и вообще… Но ни с кем из мужчин мне не было так хорошо, как с тобой… К чему бы это?

— Не знаю, — пожал я плечами, — наверное, к дождю.

Люси рассмеялась, а потом прижалась ко мне горячим телом.

— Давай сейчас…

— Прямо здесь? А вдруг кто увидит?

— Плевать, — решительно сказала Люси и начала стягивать с меня плавки. Я, конечно, не сопротивлялся.

Потом мы долго лежали на траве и разговаривали — так, ни о чем. Просто слова, смысл которых ты со временем забываешь, но помнишь общее впечатление — это был очень хороший разговор. Вдруг Люси приподнялась на локте и произнесла:

— Мне кажется, что за нами кто-то следит.

— Ну и что? — пожал я плечами. — Ты же не возражала, чтобы за нами наблюдали, когда мы с тобой…

— Нет, Чувак, здесь что-то другое. Я хорошо чувствую взгляды — здесь не просто подглядывание. Достал бы ты свой пистолет, что ли…

— Ладно, — кивнул я, — давай проверим, кто за нами подсматривает. Так где, говоришь, этот вуайерист сидит?

— Вон за теми кустами, — Люси указала одними глазами.

Я осторожно приподнялся и посмотрел:

— Я пойду к машине, а ты сделай вид, что ни о чем не догадываешься. Постараюсь выгнать этого вуайериста из кустов и разобраться. Главное, ты ни во что не вмешивайся, лежи себе спокойно. А еще лучше — сразу, как только я начну действовать, беги к машине. Мало ли что…

Люси кивнула. Я не спеша поднялся, с хрустом потянулся и направился к автомобилю — пистолет лежал в бардачке. Открыл дверцу, взял с сиденья банку пива и крикнул Люси:

— Тебе принести попить?

— Да, тащи, — подыграла она мне. — Жарко очень!

Хорошая она все-таки женщина, умная — на лету все схватывает.

— Хорошо, только еще бутербродов захвачу, — ответил я и снова нырнул в салон.

Мои действия, по идее, должны были успокоить наблюдавшего — важно, чтобы он не подозревал, что мы о нем уже знаем. Я незаметно достал пистолет, снял с предохранителя и, резко выпрямившись, навел его на кусты.

— Эй, ты, член с ушами! — громко крикнул я. — Выходи быстро, и чтоб руки вверх! И не вздумай рыпаться!

Незнакомец затаился — видимо, думал, что может пересидеть в зарослях. Тогда я поднял ствол чуть повыше и выстрелил по камням прямо над его головой — для острастки. Тут же из-за кустов раздался жалобный голос:

— Мистер, не стреляйте, я выхожу!

Действительно, из-за кустов появился тощий мужик в весьма оборванной одежде. Его лицо заросло густой бородой, видно было, что он давно не стригся — волосы отросли почти до плеч.

— Держи руки на виду, — приказал я, — и медленно иди ко мне.

Незнакомец повиновался. Когда он приблизился, я почувствовал, что от него разит потом и немытым телом. Я невольно сморщил нос.

— Что же ты, братец, не моешься? — поинтересовался я. — Несет от тебя, как от бродяги!

— Так я и есть бродяга, — спокойно ответил мужик. — Уже три года как по горам мотаюсь. Какое уж тут купанье! В озеро иногда окунусь, вот и все.

— Как зовут-то тебя?

— Боб Доули.

— Так ты тот самый…

— Да, тот самый тип, что расстрелял двух людей на своей заправке, верно.

— И тебя разыскивает полиция Катарсиса…

— Верно, — кивнул Доули.

— А зачем ты мне во всем признался? — не понял я. — Мог ведь назваться кем угодно — хоть Джоном Смитом.

— Надоело бояться, — ответил Доули, пожимая плечами. — Столько лет по горам прячусь и от полиции бегаю. Хватит уже, пора с этим кончать.

— Пришел бы сам в город и сдался, в чем проблема-то?

— Не могу я, — с тоской ответил Боб, — не решусь никак. С одной стороны, сознаю, что я преступник, убийца, и мне, похоже, грозит электрический стул, но с другой — ну не чувствую я за собой вины, и все тут! Поэтому и решимости сдаться нет.