Игорь Горячев – Тот, Кто Сможет Выжить (страница 29)
— Не совсем удачный пример, Виктор. Насчёт памятника, согласен. Это совершенно излишнее. Но следует упомянуть, что вы сами сейчас держите в руках тот самый автомат. И именно из него вы уложили буквально час назад всю эту нечисть на вокзале. Здесь нельзя представлять дело только в чёрно-белых красках.
— Согласен профессор. Но следует заметить, что у сарацинов в руках был тот же самый автомат. Так что мы можем поблагодарить нашего оружейника только за то, что он уравнял шансы, скажем так, в вечной борьбе Добра и Зла, а там уж как Всевышний решит.
Профессор и Шейла засмеялись.
— Да, Виктор, тут с вами нельзя не согласиться, — сказал профессор. — Хорошо, это только один из примеров. Но посмотрите, как нивелировались, обессмыслились сейчас все виды человеческой деятельности. Во что превратилась, скажем, политика. Этот бесконечный фарс, густо замешанный на лжи и псевдопатриотизме. А как деградировали наши политики. Ведь это уже просто видно невооружённым глазом. Разве среди них можно сейчас встретить хотя бы одного мудрого, тонкого, глубоко мыслящего человека? Сплошь узколобые невежественные питекантропы, приспособленцы, рвачи, лгуны…
— Ископаемые окаменелости, — вставила Шейла.
— Правильно… а иногда и просто откровенные буйнопомешанные фашисты. Так вот, я поставлю, с вашего позволения, так сказать, вопрос ребром. Имеют ли эти люди какую-либо перспективу с точки зрения Эволюции? Очевидно нет. Они неспособны измениться, они действительно уже окаменели в своих железобетонных эго, как трилобиты в своём панцире. Неужели 4 миллиарда лет Эволюции были нужны лишь для того, чтобы породить вот такую вот породу людей? Это совокупляющуюся и жрущую протоплазму. Неужели наш ЖэЖэ — это венец эволюционного творения?
Виктор и Шейла захохотали.
— По поводу венца творения, профессор, — сквозь смех сказал Виктор, — мне вспоминается одна великолепная эпиграмма:
Среди болотных пузырей
Надутых газами гниенья
Всегда найдётся свой ЖеЖе
Венец болотного творения.
Профессор и Шейла покатились со смеху.
— Как вы сказали, Виктор? — хохотал профессор. — Венец болотного творения? Чудесно, чудесно. Талантливо.
— Ой, не могу, держите меня! — плакала от смеха Шейла. — Как это здорово!.. Так ему и надо!
— Так вот, я продолжаю, — сказал профессор, просмеявшись. — Возьмите наших классиков русского космизма, друзья мои. «К человеку стремилась и тяготела вся природа, к Богочеловеку направлялась вся история человечества», говорил ещё в 19 веке наш философ Владимир Соловьёв. Цивилизация восходит к Богочеловечеству, утверждали они, к некому идеальному состоянию, к завершению земного исторического процесса, высочайшему уровню, когда человек уподобится Богу и на земле воцарится жизнь божественная. Этой темы касались многие наши философы. Почитайте Трубецкого, Сергия Булгакова, Карсавина, Бердяева… Пожалуй, стоило бы здесь упомянуть ещё одного великого француза, Пьера Тейяра де Шардена с его точкой Омега. Правда, все они шли от христианства и узкие колеи религиозного догматизма не позволили им разработать эту тему достаточно глубоко, но в целом они оказались правы. Но в двадцатом веке в Индии появился такой громадный человечище как Шри Ауробиндо, величайший йог, из тех, какие когда-либо жили на земле, который свой колоссальной работой вывел человечество на самую грань эволюционного перехода. И мы с вами оказались сейчас на самом его пике. Нам приготовили великолепный Сюрприз. Вон там, — он кивнул в ту сторону, где должна была находиться Зона, — вон там наше великолепное будущее, наши «города, сверкающие великолепием», как сказал поэт. Туда лежит наш с вами путь. Так давайте же смеясь, и навсегда расставаться с нашим прошлым. Все кто мог, они уже ушли туда, в Новый Мир, мы последние. Вы спросите меня, почему именно мы? За что нам такая честь? Не спрашивайте, я не знаю ответа. Это милость, дарованная свыше. Может быть просто потому, что мы очень хотели этого. Это вечная драма, почему всегда находятся лишь единицы тех, кто желает иного и «странного», и миллиарды тех, кто довольствуется своей кормушкой, своим телевизором, своей самкой или самцом, и не желают ничего большего. Да, мы из тех, кто желает «странного», мы жаждем нового рождения и преображения, и пусть наконец эта безобразная, всепожирающая гусеница старого человечества превратится в звёздную бабочку цивилизации Нового Мира. Аминь!
— Ох, профессор, это вы сильно сказали! Про звёздную бабочку особенно проникновенно! — произнёс Виктор. — Я помню школьник один написал в сочинении: «С древних времён общество делится на элиту, люмпенов и таких, как мы».
Все засмеялись.
— Да, вас всегда так интересно слушать, профессор, — сказала Шейла. — Я бы вас часами слушала. А откуда это — «города, сверкающие великолепием»? Виктор, ты знаешь?
— Это Артюр Рембо, «Одно лето в аду», — ответил Виктор. — «Однако это канун. Пусть достанутся нам все импульсы силы и настоящая нежность. А на заре, вооружённые пылким терпеньем, мы войдём в города, сверкающие великолепием».
— Ох, как красиво сказано! Милый, дай я тебя поцелую за это.
Шейла наклонилась и чмокнула Виктора в щёку.
— Так это же не я сказал. Это поэт.
— Всё равно. А ты запомнил и мне пересказал. И ведь как это подходит к нашему случаю, правда? У нас тоже тут лето в аду. Ну, не всё лето, но всё же. Два летних дня в аду. И мы тоже хотим «вооружившись пылким терпеньем» войти «в города, сверкающие великолепием».
— Как это верно подмечено, Шейлочка! — засмеялся профессор. — Действительно этот город, захваченный сейчас сарацинами, представляет собой настоящий ад. И нам надо пройти через него и освободить наших друзей, прежде чем мы доберёмся до «рая», так сказать, то есть до Зоны.
В это время проснулся фон Мюллер и сел, прислонившись к берёзе.
— Генрих, — закричала Шейла, — вы проспали самое интересное.
— Что?
— Наш разговор.
— О чём?
— О городах, сверкающих великолепием.
— А…. Ну, это всё поэзия, а я человек действия, практический.
— Вы бесчувственный чурбан, Генрих. Вы, наверное, не любите поэзию.
— Да, я не люблю поэзию. Но зато я люблю философию.
— Вы? Философию? — удивилась Шейла. — Никогда бы не подумала? Философствующий полицейский, это что-то новое.
— Зря иронизируете, милая фройлян, не меряйте всех полицейских под одну мерку. Я например очень глубоко изучал философию Ницше.
— Ницше? — сказал Виктор, — 19 век. Что-то он там сильно напутал с этим своим «уберменшем». Пытался сделать из человека «сверхчеловека», а в результате получил «белокурую бестию».
— Я даже пишу книгу о нём, — продолжал фон Мюллер. — Всегда ношу с собой блокнот куда постоянно вношу все материалы для книги. Правда, похоже, теперь уже не придётся её закончить. Если хотите, я вам немного расскажу о Ницше и почитаю из моей незаконченной книги. Вы будете моими единственными и последними читателями.
— А что ж, Генрих, давайте, — сказал Виктор, — расскажите нам о Ницше. Времени у нас ещё много, а до внешней кольцевой дороги отсюда километра четыре, не больше. Ждать ещё долго. Давайте, почитайте нам, что вы там написали. Это интересно.
— Я вот тут сейчас не спал, я дремал, и краем уха слышал о чём тут говорил профессор, — начал фон Мюллер. — Вот вы профессор говорили о вашем философе Владимире Соловьеве, о Шри Ауробиндо, о богочеловеке и богочеловечестве, а ведь у нас примерно в это же время Ницще написал
Фон Мюллер достал блокнот из кармана, перелистнул несколько страниц и прочитал: «Я пришёл проповедовать вам сверхчеловека. Человек есть нечто, что должно быть превзойдено. Что вы сделали, чтобы превзойти его?… Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью… Все существа, какие были доселе, давали рождение чему-нибудь более высокому, чем они; а вы хотите быть отливом этого великого прилива, и, пожалуй, предпочтёте вернуться к состоянию зверя, лишь бы не превзойти человека?… Внимайте, я проповедую вам сверхчеловека! Сверхчеловек это смысл земли. Пусть же и воля ваша скажет: да будет сверхчеловек смыслом земли!»…
— Ну, дорогой мой, — сказал профессор, — Богочеловек Соловьёва и супраментальное существо Шри Ауробиндо не имеют ничего общего со сверхчеловеком Ницше. Я специально занимался этим вопросом и отвечу вам чуть позже, Генрих. В чём отличие, так сказать. А пока развейте свою мысль.
— Фридрих Вильгельм Ницше, — сказал фон Мюллер, — великий сокрушитель моральных и религиозных устоев, неистовый апостол «сверхчеловека»… Его постоянно мучили головные боли и целый букет болезней. Он тоже был из тех, кто желал «странного», как вы изволили выразиться профессор. При жизни его поняли немногие. До сих пор не прекращаются жаркие споры о нем. Кем он был? Исчадием ада, «крестным отцом» германского нацизма или пророком, принёсшим миру Новое Откровение Истины. Сумасшедшим человеконенавистником или гением, открывшим новую эпоху в истории цивилизации.
— Насколько я помню, он люто ненавидел христианство и всю свою философию ставил на противопоставлении ему, — заметил Виктор.
— Беда всех религий в том, — сказал фон Мюллер, — что они не обладают силой, которая реально могла бы изменить человека и жизнь на Земле. Они либо слишком устремляются в Небеса, и совершенно забывают про Землю, либо начинают рано или поздно подстраиваться под среднего обывателя и теряют свой первоначальный импульс. Именно на это бессилие религии обратил внимание Ницше. Он искал Силу, которая могла бы реально превратить человека в «нечто большее чем, человек». Он полагал, что если человека, такого какой он есть, просто освободить от сдерживающей его морали, то это высвободит в нем эволюционную Энергию, способную преобразить его в сверхчеловека…