Игорь Гарин – Закат христианства и торжество Христа (страница 63)

Уже в раннем средневековье церковь утратила дух бескорыстия, общности и любви, присущий ранним христианским общинам. Возможно, именно поэтому христианство даже не приостановило погружение Европы во тьму после завоевания Рима варварами. И это принесло ей колоссальные утраты, огромные провалы, превратило эту эпоху в полосу непрерывных церковных кризисов.

Увы, именно к Ветхому Завету восходит основная, но тщательно камуфлируемая идея всех мировых церквей: плати «святым отцам» — и тебе зачтется Богом… Церковь издавна паразитировала на народном чаянии оплаченного воздаяния, отсюда, кстати, возникла и идея мессианства — будущего спасения «всех истинно верующих».

Надо иметь в виду, что католическая церковь на западе и православная на востоке были одними из самых могущественных феодалов, конкурирующих с императорами и королями. Только патриарху Никону, главному борцу с раскольниками, принадлежало свыше 25 тысяч крестьянских дворов. Крепостные крестьяне, жившие на патриарших землях, подвергались тягчайшей эксплуатации: согласно одному историческому документу, Никон своих крестьян «тяжкими трудами умучил».

Православная церковь была не просто крупнейшим феодалом в России, но и самым главным крепостником: ей принадлежало свыше миллиона рабов-крестьян, которых она угнетала с исключительной жестокостью. К непрерывному расширению монастырских владений добавлялась система «Божьего тягла», проще говоря, освященного церковью рабства.

Рост церковных богатств для меня всегда был признаком упадка христианской церкви. Между тем церковь сосредоточила в своих руках несметные богатства, используя визуальную демонстрацию экономической мощи как дополнительное средство влияния на психику, подсознание прихожан. Я много путешествую по миру и удостоверяю два обстоятельства: с одной стороны, воочию видно, что церковь была очагом культурного роста (архитектура, живопись, музыка, наука), с другой — налицо алчность и властолюбие церковников, которые, вопреки учению Христа, не имели границ…

Основополагающие идеи христианства — наказание за грех, искупление, освобождение через страдание, спасение — себя и других, с одной стороны, коренным образом меняли мораль и мировоззрение людей, но, с другой, все больше привязывались к «натуроплате» — индульгенции, епитимьи, бесконечный перечень платных услуг «за дела духовные». Церковь так или иначе создавала товарно-денежные отношения с Богом, в которых всё доставалось «посреднице»…

Надо признать, что критика ненасытности церкви шла из недр самой церкви — Уиклиф, Ян Гус, Лютер, Кальвин. «Приношения иконам — лишь новое средство, пущенное в ход антихристом и его духовенством для того, чтобы выудить деньги у бедных людей», — писал Джон Уиклиф. «Богатство извратило и отравило Церковь Христову», — вторил ему Ян Гус.

Когда ректор коллегии в Линкольншире Джон Уиклиф выступил с трактатом «О владении Божием», в котором подверг резкой критике симонию и стяжание церковных богатств, относительно мягкая англиканская церковь приговорила «еретика» к «вечному молчанию», что, однако, не воспрепятствовало расширению уиклифизма и позже индепендизма и лоллардизма, сыгравших огромную роль в пуританском движении XVII века. Даже смерть не спасла провозвестника европейской Реформации от церковных надругательств: по наущению королевского духовника Томаса Неттера прах Уиклифа был извлечен из могилы и подвергнут надругательствам. Церковь прибегала к сожжениям не только живых еретиков, но и праха умерших…

Церковь не ограничилась обожествлением Иисуса Христа, но создала постоянно растущий институт христианских мучеников и святых, сделав их не только предметом поклонения, но и источником дополнительных доходов. «Святые мощи» и связанные с ними чудеса быстро пополняли церковную казну. Поэтому не удивителен быстрый рост количества «святых» и конкуренция церквей за обладание чудодейственными мощами, ставшими в Средние века валютой высшей пробы. Короли и папы состязались в их приобретении, что привело к созданию настоящей индустрии изготовления фальшивок.

Христианские мученики — это бесспорная реальность, но другой ужасной реальностью является то, что огромное количество «святых мучеников» замучены самой христианской церковью, или, по словам епископа Варнавы (Беляева), это были святые мученики от рук «православных».

Другим видом церковной индустрии стали чудеса как средство быстрого накопления церковных богатств. Напомню, что еще Герон Александрийский (I в. н. э.) изобрел механическую «машину для предсказаний», активно используемую языческими жрецами для религиозных фальсификаций[208]. Для организации чудес в христианских храмах нашлись предприимчивые люди — для этого создавались даже «летучие бригады». Такие «бригады» насчитывали до 25 человек, причем «бригадиры», почти как в наше время, заключали «контракты» со «святыми отцами», постоянно передвигаясь от одного прихода к другому.

Кстати, я не отрицаю чудотворных возможностей икон и мощей, побывал в соборе Св. Иосифа в Монреале, где отец Андре излечивал тысячи калек, верю в мироточащие иконы, одна из которых принадлежала еще одному отцу Иосифу, неоднократно сталкивался с феноменами молитвенной терапии, спонтанной ремиссии, излечения наложением рук, но это уже совсем иные истории, связанные с широко распространенным явлением плацебо или с духовными чудесами, которые Блаженный Августин определил как явления, природа которых нам пока не известна.

Монашеское бегство из мира, возникшее в александрийскую эпоху в IV в. и в Средние века бурно развившееся, — это тоже признак раннего упадка, утраты веры в Христово Царство Небесное, которое предстоит создать не на небесах, а здесь на земле и с Богом в душе. Да, монастыри часто становились средоточием средневековой культуры, средством сохранения духовных, научных и богословских ценностей, но монашеская идея, согласно которой мир погиб, погряз во грехе, а мы тут собрались спастись, — эта идея, конечно, чуждая Иисусу Христу.

Я считаю, что институт монашества не был «исконным пониманием христианства», но — отречением от материи, от божественной полноты мира, от цельного бытия. То, что церковь именует подвигом и подвижничеством, мне представляется бегством, осложненным самым сакраментальным психическим травмированием и физическими извращениями — от самобичевания до хлыстовства.

Тем не менее с укреплением христианства институт пустынножительства, ухода от мира, монашества все более укреплялся. Но в реальности монастырская жизнь зачастую была напрочь лишена того ореола святости, ради которой жертвовали жизнью пустынножители и схимники. Монастыри все больше напоминали солдатские казармы, нежели намоленные места. Мне довелось побывать во многих действующих христианских и буддийских монастырях, где я имел возможность убедиться в правильности сказанного: дети в оранжевых мантиях или юноши в серых рубищах строем шли на обед, по-солдатски занимали места за столами, ели солдатскую пищу и строем маршировали на послеобеденную молитву…

Ярчайший пример упадка через схизму — францисканство. Святой Франциск дошел до предела аскетизма, оставил отца, дом, профессию, потерял всё, проповедовал бедность и любовь ко всему живущему. А каков результат? — Роскошные, утопающие в золоте, набитые драгоценностями францисканские монастыри и храмы, колоссальные угодья, ненасытность и жадность, выросшие из подлинно евангельского отношения к жизни самого Франциска…

Был один восточный святой (не буду называть его имени, он очень прославленный). Он не мылся сорок лет, обвязал себя веревками, тело его гнило, так что к нему невозможно было подойти из-за дурного запаха. Но притом это был политический реакционер, поддерживающий исключительно репрессивные действия против язычников и иудеев. К нему за советом приходили императоры. Когда же они пытались действовать по законам, которые были не в пользу христиан, он сразу направлял послов из своей пустыни с требованием: «Пусть Церковь торжествует!» — такой был чисто фашистский подход к вопросу[209].

Нормой монастырской жизни, как на Западе, так и в России, были взаимная слежка и доносительство. По свидетельству отца Ильи, «для Иосифо-Волоколамского монастыря, например, взаимная „братская“ слежка, доносы и „смирение“ с помощью авторитарных методов — с XVII-го века было уставной нормой, внесенной его основателем в саму плоть церковной жизни».

Усугублению средневекового кризиса христианства способствовало множество внецерковных факторов: бесконечные эпидемии, неурожаи, голод, девальвация денег, частые экономические дефолты, многочисленные городские бунты (в Руане, Орлеане, Провансе в 1280 году, в Тулузе в 1288 г., Реймсе в 1292 г., Париже в 1306 г., Бельгии в 1302 г., Жакерия во Франции в 1358 г., восстание Уота Тайлера в Англии в 1381 г. и т. д.), Столетняя война 1337–1453 гг., война Алой и Белой розы 1455–1485 гг., малопроизводительный труд…

Чувствительный удар по средневековой церкви нанесли частые эпидемии «черной смерти». Особенно страшной стала начавшаяся в Италии и затем охватившая большую часть континента эпидемия чумы 1348–1350 гг., унесшая едва ли не половину населения Европы. Папа Климент VII заявил, что путь к спасению лежит через молитвы, но это не только не остановило «черную смерть», но мор снимал всё более обильные урожаи. Тогда церковь провозгласила чуму Божьей карой за повсеместное падение нравов, но тут же выяснилось, что кара постигает пастырей точно так же, как и паству. Церковь была в шоке, чума стала ее позором, повсеместно считалось, что она не способна защитить народ.