Игорь Гарин – Проклятые поэты (страница 85)

Споры о понимании Бодлером любви, о толковании им взаимоотношений мужчины и женщины ведутся вплоть до настоящего времени. Этой проблеме посвящаются не только главы монографий (Жан Прево, например, отвел целых четыре), специальных сборников, но и доклады на международных конференциях. На коллоквиуме в Намюре-Брюсселе, где в деталях обсуждались различные аспекты бодлеровского наследия, тема «Бодлер и женщина» была освещена в выступлениях нескольких ораторов. Единого мнения, как и следовало ожидать, не было, что обусловлено, во-первых, сложностью мировосприятия самого поэта, а во-вторых, различием методов исследования. Принципиальную позицию заняла представительница Франции Эдит Мора, заявив в начале своего доклада: «В отличие от биографов, которые придавали, безусловно, неумеренное значение женщине в жизни Бодлера, и критиков, отрицающих ее как таковую, поскольку она, по их мнению, не что иное, как одно из неосознанных „я“ Бодлера, я искала женщину в творчестве поэта и – сразу же оговорюсь – в творчестве продуманном, осуществленном, законченном поэтом, художником». Иными словами, Эдит Мора разделяет художественные произведения поэта и его дневниковые записи, пестрящие грубыми, резкими, порой циничными выпадами в адрес женщины, которую поэт считает существом глупым, низменным, находящимся во власти животных инстинктов и не способным на высокие устремления.

В любовной лирике Бодлера – будь то «Цветы Зла» или «Стихотворения в прозе» – преобладают два настроения. Во-первых, враждебность к женщине, переходящая иногда в ненависть, враждебность, возникающая одновременно со страстью. Никогда еще поэты не описывали подобных ощущений. Неприязнь к возлюбленной могла появиться в результате ревности, ее измены или охлаждения к ней. Но Бодлер первый осмелился проклясть ее в минуты объятий. Ярость мужчины вспыхивает не только от сознания женской порочности, ее вечной лживости и глупости, а главным образом потому, что, чувствуя постоянное унижение, рабскую порабощенность, он все же не может избавиться от наваждения; ощущая всю глубину своего падения, не способен стряхнуть безвольного малодушия. Очень показательно в этом смысле стихотворение «Вампир»: вопль оскорбленного самолюбия и бессильной злобы.

О, ты, что как удар ножа Мне сердце скорбное пронзила, Ты, что влечешь меня, кружа, Ты – черный смерч, ты – злая сила, Ты, кем взята душа моя И сделана твоей подстилкой, — Чудовище, с кем связан я, Как горький пьяница с бутылкой, Как вечный каторжник с ядром, Как падаль с червяком могильным, — Тебя в неистовстве бессильном Кляну и ночью я и днем! Кинжал решительный и скорый Молил я: деспота убей! Взывал к отраве: будь опорой Для жалкой трусости моей! Увы! Я встретил лишь презренье. Ответили мне яд и сталь: «Не стоишь ты освобожденья, Тебя, ничтожный, нам не жаль. Ты ждешь спокойствия и мира? Глупец! – Ты сам вернешься в ад: Твои лобзанья воскресят Труп умерщвленного вампира!»

Во второй своей ипостаси любовь – свет, льющийся с небес к погрязшему во зле поэту («Духовная заря», «Живой факел», «Вся целиком» и др.).

Когда, горя, влетит к распутникам восход, Все пожирая вкруг огнем багрово-рыжим, То, мщением грозя и гневной тайной движим, В животном сонном, злом вдруг Ангел восстает. Над тем, кто в грязь упал, мечтающем средь мук, Дух чистой синевой и высью поднебесной Разверзнет глубину и манит, словно бездной… Так, Божество мое, мой светоносный друг, Над прахом и золой попоек безотрадных Твои черты светлей, чудесней всех стократ, Встают передо мной, без устали парят; Так застит свет дневной мерцанье плошек чадных, Так ясный призрак твой, победно тьму круша, Как солнца вечный диск сверкает, о Душа! Когда в ней равно все пленяет, Сравненья отступают прочь, Она, как утро, озаряет, И утешительна, как ночь. И слишком стройно сочетались В ней все телесные черты; Чтоб мог беспомощный анализ Разъять созвучья красоты. Магическое претворенье Всех чувств моих в единый лад! В ее дыханье слышно пенье, А голос дарит аромат.

Д. Обломиевский:

Как часть вещественного мира, в противовес Гюго и Ламартину и вслед за Сент-Бёвом, воспринимает поэт и свою возлюбленную. У нее копна волос («Волосы»), сверкающая подобно мерцающей материи кожа («Танец змеи»), широкая круглая шея, полные (grasses) плечи (там же), спина, груди («Песнь после полудня»). Лирический герой Бодлера отмечает ее походку, танцующую, как у змеи, обращает внимание на ее струящиеся перламутровые одежды («В струении одежд»), на то, что она темна, как ночь («Sed non satiata» – «Но ненасытившаяся»). Он покрывает ее поцелуями с ног до черных кос, прячет голову в ее колени («Осенняя мелодия»), погружается в ее прекрасные глаза, дремлет в тени ее ресниц («Semper eadem»), пьет ее дыхание («Балкон»), всматривается в очи возлюбленной, открывающиеся перед ним, как озера, и видит свою душу как бы отраженной в них («Отрава»).

Образ женщины рисуется у Бодлера то на фоне вечеров, освещенных жаром угля из камина и овеянных туманами на балконе («Балкон»), то на фоне прекрасного осеннего неба, яркого, розового («Разговор»), то на фоне ревущей улицы («Прохожей»).

С. Великовский:

Запутанная внутренняя правда чувства для Бодлера – любовного лирика вообще важнее моралистического долженствования, а тем паче портретных описательных задач. Облик той или иной женщины под его пером – это скорее повод для вызванного ею в данный миг собственного душевного настроя, так что и на девичью весну может быть перенесено отнюдь не весеннее самочувствие поклонника: «Ты вся – осенний небосклон, розовый и светлый» («Разговор»). Действительные черты возлюбленной – запах кожи, цвет волос и глаз, звучанье голоса – сплошь и рядом едва упомянуты и служат Бодлеру с его изощренной ассоциативной чувствительностью толчком к тому, чтобы начал разматываться клубок завораживающих воспоминаний или сновидческих фантазий. Обладая гораздо большей зрелищностью, плотностью, ощутимостью, чем ее лицо или стан («Экзотический аромат», «Вся целиком»), они складываются в зыбкий, намекающий отсвет самого переживания в его не поддающихся прямой разгадке, но со всей непреложностью угадываемых метаморфозах.

Мне представляется, отношение Бодлера к Любви определялось полнотой его мировидения, бессознательным и нерасчлененным миром добра-зла, правды-лжи, красоты-уродства – тем, что он сам именовал понятиями «упиться ложью», «любовью к обманчивому». Стихотворение с последним названием представляется мне ключевым для понимания бодлеровского «двуединства», принятия жизни во всей ее полноте, взаимодействии и взаимопроникновении начал, синтезе взаимоисключающих чувств и явлений:

Quand je te vois passer, ô ma chère indolente, Au chant des instruments qui se brise au plafond Suspendant ton allure harmonieuse et lente, Et promenant l’ennui de ton regard profond; Quand je contemple, aux feux du gaz qui le colore, Ton front pâle, embelli par un morbide attrait,