Игорь Гарин – Проклятые поэты (страница 61)

Достаточно прочесть знаменитую молитву из «Фейерверков», чтобы удостовериться в том, что отношения Бодлера с По также приобщают их к братству Святых:

Каждое утро молиться Богу, вместилищу всей сущей силы и справедливости, и моим заступникам – отцу, Мариетте и По.

Это означает, что в мистической душе Бодлера светское сообщество художников приобрело глубоко религиозный смысл, превратившись в подобие церкви.

Да, их объединяет всё: тяжесть борьбы за существование, безумные и пагубные страсти, драматическое мировоззрение, музыкальность, вдохновенный труд. В сущности, они прибегали к одному приему – потрясению. У обоих главный герой – ностальгия. И там, и здесь – душевные страдания, стресс, трагедия, смерть.

Всюду тьма, им всем гибель – удел. Под бури пронзительный вой На груды трепещущих тел Пал занавес – мрак гробовой. Покрывала откинувши, рек Бледных ангелов плачущих строй, Что трагедия шла – «Человек» И был Червь победитель – герой.

Возможно, не будь По, не было бы и Бодлера – того, которого мы знаем. «Элеонора», «Лигейя», «Морелла» – всё это введения к Бодлеру, чей главный мотив: хрупкость прекрасного, не приспособленного и не способного выжить в грубом земному мире… В «Человеке толпы» уже вполне в бодлеровском и даже джойсовском духе показана отчужденность личности от аморфной массы.

Эдгар По был одним из первых, кто задумался о взаимосвязи принципов и сущности поэзии с восприятием, психологией, человеческими эмоциями. Это был не просто высокоинтеллектуальный писатель, изобретший связку новых жанров, но исключительно проницательный человек, обогативший литературу и науку выдающимися открытиями. И вот этот человек вполне мог бы сойти с авансцены культуры, не введи его Бодлер в круг звезд первой величины. Именно так: человек, предвосхитивший Бодлера и Достоевского, не говоря уж о Жюле Верне, Габорио и Вилье де Лиль-Адане, мог остаться на задворках.

Бодлер и Эдгар По взаимно обмениваются ценностями. Один дает другому то, что у него есть, и берет то, чего у него нет. Этот дает тому целую систему новых и глубоких мыслей. Он просвещает, оплодотворяет его, предопределяет его мнение по целому ряду вопросов: философии композиции, теории искусственного понимания и отрицания современного, важности исключительного и некой необычности, аристократической позы, мистицизма, вкуса к элегантности и к точности, даже к политике… Бодлер весь этим насыщен, вдохновлен, углублен.

Но в обмен на эти блага Бодлер дает мысли По бесконечную широту. Он протягивает ее будущему. Это – протяженность, которая видоизменяет поэта в самом себе, по великому стиху Малларме («И вот, таким в себе, его меняет Вечность…»), это – работа, это – переводы, это – предисловия Бодлера, которые раскрывают его и утверждают его место в тени злосчастного По.

Чем же обязана поэзия Бодлера открытию произведений Эдгара По? Речь не пойдет о заимствованиях – не будем говорить о воспроизведениях – отдельных «Цветов Зла», речь пойдет о стержневой идее, о двигателе искусства Бодлера.

Идеи Эдгара По о поэзии выражены в нескольких эссе, из которых наиболее важное носит заглавие: «Поэтический принцип».

Бодлер был так глубоко захвачен этой работой, она оказывала на него такое могущественное воздействие, что он стал воспринимать ее существо – и не только существо, но и самую форму – как собственное свое достояние.

Человек не может не присвоить себе то, что кажется ему с такой точностью созданным для него, и на что, себе вопреки, он смотрит как на созданное им самим… Он неудержимо стремился овладеть тем, что пришлось столь впору его личности; да и сам язык смешивает в понятии «благо» то, что заимствовано кем-нибудь и вполне его удовлетворяет, с тем, что составляет собственность этого кого-нибудь.

И вот Бодлер, вопреки тому, что был ослеплен и захвачен изучением «Поэтического принципа» – или именно потому, что был им ослеплен и захвачен, – не поместил перевода этого эссе среди собственных произведений Эдгара По, но ввел наиболее интересную часть, чуть-чуть видоизменив ее и переставив фразы, в предисловие, предпосланное им своему переводу «Необычайных историй». Плагиат был бы оспорим, ежели бы автор вполне очевидно не подтвердил его сам: в статье о Теофиле Готье он перепечатал весь отрывок, о котором идет речь…

Ежели теперь мы взглянем на совокупность «Цветов Зла» и дадим себе труд сравнить этот сборник с поэтическими работами того же времени, нас не удивит примечательное соответствие творчества Бодлера наставлениям По. В «Цветах Зла» нет ни исторических поэм, ни легенд; нет ничего, что отдавало бы дань повествовательности. В них не найдешь философских тирад. Описания редки и всегда знаменательны. Но всё в них – прельщение, музыка, могущественная и отвлеченная сущность… Пышность, образ и сладострастие.

Есть в лучших стихах Бодлера сочетание плоти и духа, смесь торжественности, страстности и горечи, вечности и сокровенности, редчайшее сочетание воли с гармонией, так же резко отличающие их от стихов романтических, как и от стихов парнасских. Парнас был отнюдь не чрезмерно нежен к Бодлеру. Леконт де Лиль ставил ему в укор бесплодие. Он забывал, что истинная плодовитость поэта заключается не в числе его стихов, но в длительности их действия. Судить об этом можно лишь на протяжении эпох.

Это сейчас мы можем сравнить плодовитость «Античных поэм» и «Варварских поэм» с последствиями «Цветов Зла», охватившими всю сферу поэзии, уравновесившими целую литературу.

(Виртуозный наблюдатель и тонкий психолог, Эдгар По зорко всматривался в мир, обнаруживая в нем не только новые поэтические принципы, но и принципы устройства самого этого мира. Среди его открытий – известный эффект смещения масштаба: страшное чудовище, сползающее с холма, которое видит герой, оказывается жуком, ползущим по оконному стеклу. Впрочем, недавно я обнаружил, что открытие это принадлежит вовсе не По, а Батлеру, который в своей сатире «Слон на луне» высмеивает астрономов, вообразивших будто они открыли на спутнике Земли целые армии людей и гигантского слона, оказавшихся на самом деле мошкарой и мышью, попавшими в телескоп.)

Следуя эстетике Эдгара По, Бодлер заходит так далеко, что третирует снизошедшее свыше вдохновение: не оно управляет художником, но художник вдохновением – с помощью культуры, техники, мастерства. Вдохновение – не что иное, как награда за каждодневный труд.

Очень полезно показать светским людям, какого труда стоит тот предмет роскоши, что зовется Поэзией.

Человек, который не способен выразить любую, самую неуловимую и неожиданную мысль – не писатель. Невыразимого не существует.

Мы еще вернемся к этому вопросу, а здесь ограничимся замечанием, что Бодлер не был бы Бодлером, не сказав по поводу «рационализма» поэзии прямо противоположного: «Эдгар По – один из самых вдохновенных людей, каких я знаю, – постарался скрыть стихийность своего творчества, притвориться хладнокровным и рассудительным».

Расценивая Шарля Бодлера как зрелого классика, наиболее полно и целостно передающего дух эпохи, Т. С. Элиот считал его наследником Расина. При всей кажущейся парадоксальности такого утверждения Бодлер, Верлен и Рембо могут быть действительно рассмотрены как наследники Вергилия, Данте или Расина, если определить поэзию как особый тип художественного мышления, обладающего зрелостью, цельностью, всеохватностью, глубиной и новизной. Кстати, сам Бодлер в статье о Шодерло де Лакло высоко оценивает «Опасные связи» за «мощь расиновского анализа» («талант, редкий в наши дни, добавляет он, исключая Стендаля, Сент-Бёва и Бальзака»).

Любимые поэты юного Бодлера – Гюго, Ламартин, Сент-Бёв, из англоязычных – Шекспир и Байрон. Изучив английский, он открыл для себя поэтов «озерной» школы и Шелли. Впрочем, в юности поэтам Шарль предпочитал Бальзака, книги которого буквально будоражили его глубиной постижения человека. Бальзак стал для Бодлера современным французским Данте, нашедшим свой «Ад», воспроизведшим кризисность сознания эпохи. У Бальзака Бодлер учился контрастному изображению – «сплину и идеалу», правде жизни и духовности, бытийности и ущербности человеческого существования. Бальзак был далек от экзистенциализма, но в его «реализме» поэт почувствовал трагичность и абсурд человеческого удела. Бодлер считал Бальзака страстным визионером, наделявшим персонажей собственной энергией и жизненным пылом.

А. Белый:

В форме Бодлера запечатлелось сложное взаимодействие разнообразных влияний; здесь видно влияние и латинских поэтов (как известно, Бодлер был латинист), и французских классиков, и парнасцев, и романтика Виктора Гюго, и импрессиониста Эдгара По; но взгляды Бодлера на задачи формы сложились, главным образом, под влиянием Сент-Бёва и теоретика Теодора де Банвиля; это влияние сказывается при анализе рифмы, ритма и словесной инструментовки бодлеровского стиха.

В эпоху, когда складывалась поэзия Бодлера, эстетические вкусы хорошего тона требовали от стиха прежде всего богатых рифм. Такого мнения придерживался Сент-Бёв, – и к нему присоединялся де Банвиль, полагавший, будто в рифме заключена, главным образом, магия стиха.

Н. Гумилёв:

Из французов его учителями были Сент-Бёв и Теофиль Готье. Первый научил его находить красоту в отверженном поэзией, в природных пейзажах, сценах предместий, в явлениях жизни обычной и грубой; второй одарил его способностью самый неблагородный материал превращать в чистое золото поэзии, уменьем создавать фразы широкие, ясные и полные сдержанной энергии, всем разнообразьем тона, богатством виденья. Влиянье этих двух мэтров на Бодлера было настолько сильно, что его по справедливости причисляют к романтикам, мненье, которое разделял и он сам. Затем его сверстник и друг Теодор де Банвиль в своих «Клоунских Одах» задумал путем примененья неожиданных рифм создать новый род комического и этим натолкнул Бодлера на работу над редкими и новыми рифмами, что, конечно, отразилось на причудливости и изысканности его стиля.