Игорь Гарин – Проклятые поэты (страница 138)

За лодочкой следит, как мотылек непрочной. Но больше не могу, уставший от валов, Опережать суда, летя навстречу бурям, И не перенесу надменность вымпелов, И жутко мне глядеть в глаза плавучих тюрем.

«Пьяный корабль» – это не только корабль-человек, судьба самого поэта, но философия жизни, не только познание собственной души, но образ человеческого бытия, «пейзажи души», поиски «неизвестного и неизведанного».

Заклинанием духов миновавшего детства под занавес, самим возвратом, после скитальческих упоений, к памяти о покинутом когда-то давно родном пристанище «Пьяный корабль» – не просто очередная притча об извечной двойственности безбрежной свободы: ее благодати и ее изматывающем бремени. Тут волей-неволей мерещится пророческая угадка: кривая будущей судьбы Рембо вычерчена в «Пьяном корабле» с той же степенью сходства, что и кривая его «ясновидческого» приключения духа.

Необыкновенная интенсивность чувства, непосредственность и свежесть передаются не только содержательной, но интонационной и ритмической структурой стиха – тем, что именуется струением…

Стремясь к выразительности, Рембо расстраивает ритм александрийского стиха, широко пользуется переносом из одного метра в другой. Смело вторгаясь в «непоэтические» сферы, демонстрируя поэтичность всех проявлений жизни, обогащая поэтический язык динамизмом языка разговорного, не страшась вульгаризмов или арго, он с необычайной непосредственностью и эмоциональностью воспроизводит новую поэтическую действительность: феерическую, звучную и предельно образную.

Рембо использует необыкновенные эпитеты, поражающие воображение: взлет «пунцовых голубей», которые «грохочут» (tonnent) вокруг его мысли (Vies I), «девушка с апельсиновыми губами» (Enfance I), «лиловый распускающийся лес» (Après le déluge), «лиловые листья» (Phrases), «фиолетовые тени» (Ornière). Бернар замечает, что это – чисто импрессионистское обозначение цвета: тень не черная, а окрашенная.

Рембо вводит в французскую поэзию могучий поток простонародной речи, бытовую лексику, а это многим казалось брутальным. Он широко пользуется и латинизмами, и новыми словами, рожденными развитием науки, техники и социологии – все то, что доселе считалось недопустимым для поэзии. Но все это опирается у Рембо на огромное поэтическое дарование. Образы в его произведениях приобретают невиданную динамику, слова сплетаются в неожиданные связки, воображение читателя удивляют смелые метафоры. Стих вырывается из традиционных правил классической поэзии, отбрасывая графические ограничения рифм, перенимая звуковые рифмы из народного песенного творчества, а позднее и ассонансы, переходит к свободному размеру, превращается в белый стих.

По тщательности и ювелирности отделки, отработанности звучания и напевности стихотворения Рембо чем-то напоминают «Романсы без слов», но более многозначны. В отличие от статичного верленовского героя, лирический герой Рембо подвижен и видит мир в движении. Поэт отвергает закосневших, утративших подвижность, одеревеневших («Сидящие», «Приседания», «Под музыку»).

Поэзия XX века прошла под знаком определяющего влияния этого Маленького Шекспира. Никто не способствовал в такой мере обогащению современной поэзии. Самый активный в сонме поэтов «Уголка стола», он влил в поэзию новую, омоложенную кровь.

Из нарочито бессвязных словесных сочетаний, ритмов, образов возникают то многообразные музыкально-художественные ассоциации, то насыщенные лиризмом картины реальности, то жестокая сатира, то пародия на алогизм бытия, то имморалистическая афористика, то натурализм в духе «Земли» Золя.

В мире Рембо изображение внешнего мира везде соседствует с внутренним, поэт не чурается его и пригоршнями черпает оттуда символы души. В результате получается пуантилистический мир выхваченных впечатлений, к которому герой обращен всеми органами чувств: пьянящий воздух, запахи – малины, земляники, молока, лака, плодов, ароматы свечей и буфета, – струящиеся лучи солнца, поцелуй возлюбленной, гроздья боярышника и балкон с розовым кустом.

Его поэтический мир не просто плюралистичен, но – многоцветен, многозвучен, многосмыслен, в известной мере – неопределим. Ибо принцип искусства – «неясное передавать неясным», не упрощать жизнь, но быть адекватным ее множественности. Отсюда – прерывистость мысли, усложненность образов, все богатство языка, атональность, бессознательность, разностильность и т. п.

Соприкосновение с миром необходимо поэту для того, чтобы вновь удалиться от него в область волшебства, земля – чтобы оттолкнуться от нее, взлетая в небо чистой поэзии. Природа у Рембо – антитеза цивилизации. Великолепие первой оттеняет мрак второй.

Но постепенно грани между двумя мирами – внешним и внутренним – размываются, воображаемое перемешивается с реальным, настоящее с грядущим, фантазии как бы материализуются, а восприятие становится неотличимым от воспоминания. В «Жизнях» мы видим все эти смены планов душевной жизни, все эти переходы и трансформации.

После Рембо поэзия все более насыщалась символикой и музыкой: заклинаниями, магией, очарованием мифа, сложным ритмом. Теперь, чтобы прочесть поэзию, скажет Эмиль Бремон, поэтически не требовалось понять ее смысл – лишь проникнуться ее духом. К этому сводится суть концепции поэтического ясновидения Рембо.

Не будь Рембо, мог быть другой, но все последующее искусство было бы иным. Не будь Библии, Платона, Христа, Августина, Киркегора, Шеллинга – кто знает, каким был бы этот мир… А Планка? А Эйнштейна? Последний научил превращать массу в энергию, они же – энтузиазм и экстаз – в животворящий дух. Чувствуете разницу?

Рембо безжалостно ломал традиции, создавая принципиально новую поэтику мерцающих символов: «…На смену образам нередко шел аморфный поэтический „текст“ – нечто безóбразное, а по понятиям старших современников, и безобрáзное…» Его динамичная поэзия сеяла растерянность, требовала настройки, пугала, вызывала протест: так может возмущать авангардное искусство трудолюбивых и честных сеятелей и кузнецов.

Величайшее искусство – то, которое не имеет прямых и однозначных толкований. Рембо – как затем Малларме, Брюсов, Гумилёв, Волошин, Элиот – придавал движению, спонтанному речевому хаосу, сюрреализму поэтических форм не меньшее значение, чем вечно ускользающему смыслу. Дух зыбок: он всегда ускользает от нас. Поэзия – сны наяву.

Ускользнувшая от нас…

Это – озаренный отдых, ни лихорадка, ни слабость… Это – друг, ни пылкий, ни обессиленный. Друг. Это – любимая, ни страдающая, ни причиняющая страданий. Любимая. Мир и воздух, которых не ищут. Жизнь.

«Катафалк моих сновидений… и на изъяне стекла наверху вращаются бледные лунные лица, груди и листья…»

Да, поэт-отрок не был разрушителем и не мог стать им, ибо могут ли стать разрушительными предельная искренность, детская непосредственность и простота? Высший коэффициент передачи жизни? Он был мистическим ясновидцем и отдавал себе отчет в этом – не только «Озарениями», но и явным причислением себя к поэтам-пророкам.

Разрушает не поэзия – разрушаем мы. Чарующая, великая поэзия наследует и продолжает.

Поэзия как ясновидение

…Таков был ход вещей, человек не работал над собой, не был еще разбужен или не погрузился во всю полноту великого сновидения. Писатели были чиновниками от литературы: автор, создатель, поэт – такого не существовало!

Первое, что должен достичь поэт, – это полное самопознание; он отыскивает свою душу, ее обследует, ее искушает, ее постигает. А когда он ее постиг, он должен ее обрабатывать!

Я говорю, надо стать ясновидцем, сделать себя ясновидцем.

Поэт превращает себя в ясновидца длительным, безмерным и обдуманным приведением в расстройство всех чувств. Он идет на любые формы любви, страдания, безумия. Он ищет себя сам. Он изнуряет себя всеми ядами, но всасывает их квинтэссенцию. Неизъяснимая мука, при которой он нуждается во всей своей вере, во всей сверхчеловеческой силе; он становится самым больным из всех, самым преступным, самым прóклятым – и ученым из ученых! Ибо он достиг неведомого. Так как он взрастил больше, чем кто-либо другой, свою душу, и так богатую! Он достигает неведомого, и пусть, обезумев, он утратит понимание своих видений – он их видел! И пусть в своем взлете он околеет от вещей неслыханных и несказуемых. Придут новые ужасающие труженики; они начнут с тех горизонтов, где предыдущий пал в изнеможении…

…Итак, поэт – поистине похититель огня.

Найти соответствующий язык, – к тому же, поскольку каждое слово – идея, время всеобщего языка придет!

Этот язык будет речью души к душе, он вберет в себя всё – запахи, звуки, цвета, он соединит мысль с мыслью и приведет ее в движение. Поэт должен будет определять, сколько в его время неведомого возникает во всеобщей душе; должен будет сделать больше, нежели формулировать свои мысли, больше, чем простое описание своего пути к прогрессу!

(С этого слова – и это так естественно – письмо-манифест превращается в утопию, но какую!)

Так как исключительное станет нормой, осваиваемой всеми, поэту надлежит быть множителем прогресса.

Будущее это будет материалистическим, как видите. Всегда полные Чисел и Гармонии, такие поэмы будут созданы на века. По существу, это была бы в какой-то мере греческая поэзия.