Игорь Додонов – Трудные дороги освобождения. Третья битва за Харьков (страница 7)

Подъём боевого духа, стремление наступать и бить врага – вот каковы были настроения в наших войсках.

Совсем иная картина наблюдалась по ту сторону линии фронта.

Взятый в плен бойцами старшего лейтенанта П. Чашкина в ходе разведпоиска в ночь с 11 на 12 января 1943 года (см. выше) немецкий солдат 429-го полка 168-й пехотной дивизии, дав ценные сведения об обороне немцев и венгров в полосе будущего наступления 73-го гвардейского стрелкового полка, рассказал и об упадке настроений в их частях:

«Он, в частности, сообщил, – вспоминает Н.Г. Штыков, – что в их полку едва успевают восполнять потери, которые наносят гитлеровцам каждодневные налёты нашей артиллерии и снайперы. Признался, что моральный дух его сослуживцев под влиянием катастрофы немецко-фашистских войск под Сталинградом упал, что сейчас не только солдаты, но и многие офицеры перестают верить в благоприятный для них исход войны. Особенно это заметно в венгерских частях, которым гитлеровское командование всё больше перестаёт доверять. Кстати, об этом нам и самим было хорошо известно. Из попавших в наши руки документов, из показаний пленных мадьяр мы знали, что многие из них начинают осознавать, что участвуют в преступной, чуждой им войне. И уже не желают ничего иного, кроме как вернуться домой» [49; 38].

О подобных настроениях, царивших в рядах 2-й венгерской армии, противостоявшей нашей 40-й, пишет в мемуарах и К.С. Москаленко [29; 360 – 361]. Кстати, он указывает, что эти настроения были одним из факторов, на которых базировалась его уверенность в успехе наступательной операции [29; 360].

Наконец, надо сказать и ещё об одном немаловажном обстоятельстве – несмотря на значительные перемещения и концентрацию войск Воронежского фронта, всю подготовку операции удалось сохранить в тайне. Между прочим, это говорит как о мастерстве наших военных, так и об их высокой сознательности. Противник до последнего момента даже не подозревал о возможности широких наступательных действий в полосе Воронежского фронта. Так, командир 3-й альпийской итальянской дивизии бригадный генерал Геканьо позднее признавал:

«О состоянии русских войск, о боевом составе, о качестве их обороны мы были очень плохо осведомлены, вернее, мы ничего не знали. Мы не предполагали, что русские готовят наступление, и поэтому не обратили внимания на эти важные вопросы» [21; 101].

В начале января офицер разведывательного отдела 2-й венгерской армии майор Мориц докладывал своему командованию об отсутствии каких-либо признаков, говорящих о том, что русские могут предпринять на участке 2-й венгерской армии наступление [21; 101].

Начальник штаба 2-й венгерской армии генерал-майор Ковач 7 января 1943 года (за пять дней до перехода советских войск в наступление!) доносил в Будапешт:

«В создавшейся обстановке я не считаю возможным, что на данном этапе боевых действий противник начнёт крупные операции против венгерской армии» [21; 102].

Он же уже 11 января, т.е. буквально накануне наступления, в своём докладе утверждал, что авиаразведка не обнаружила сосредоточения советских войск для активных действий [21; 102].

Поэтому можно себе представить, какой неожиданностью для противника явились события 12 января 1943 года.

Как уже отмечалось, начало наступления было назначено на 14 января. Однако уже 12 января командование Воронежского фронта предприняло разведку боем передовыми батальонами 25-й гвардейской и 107-й стрелковых дивизий 40-й армии со Сторожевского плацдарма. Внезапность атаки, насыщенность боевых порядков пехоты танками и высокая плотность артиллерийского огня дали возможность передовым батальонам вклиниться в оборону противника на 6-километровом участке на глубину до 3 – 3,5 км [21; 102], [19; 343], [29; 388 – 389].

В этот день разведка боем была также проведена в полосах наступления 3-й танковой армии и 18-го отдельного стрелкового корпуса. Передовые батальоны этих группировок, выявив истинный передний край обороны противника, его систему огня, отошли на исходные позиции [29; 390].

Успех же передовых батальонов 40-й армии, действовавших со Сторожевского плацдарма, объясняется следующим обстоятельством: К.С. Москаленко отдал приказ основным силам поддержать действия передовых батальонов [29; 388]. Подобное решение принималось им не только без согласования с комфронта генерал-лейтенантом Ф.И. Голиковым, но даже вследствие конфликта с ним. Процитируем мемуары маршала К.С. Москаленко, ибо описываемая им ситуация очень хорошо характеризует нестандартность мышления наших военачальников, их, если можно так выразиться, творческий подход к делу, их стремление минимизировать потери, т.е. всё то, в чём им упорно отказывают «демократические» историки:

«…Ещё в начале декабря Верховный Главнокомандующий в распоряжении, касавшемся подготовки наступательных операций Юго-Западного и Воронежского фронтов, указывал: “…Так как немцы знают о наших «М-30» (реактивные установки высокой мощности – К.М.), взрывающих весь передний край обороны, они усвоили поэтому тактику следующую: оставляют на переднем крае только охранение, а сам передний край обороны относят в глубину на 4 – 5 км. Этой тактике немцев мы должны противопоставить свою контртактику, а она заключается в том, что нам нужно раньше, чем перейти в наступление, делать боевую разведку с целью вскрытия переднего края обороны противника… Разведку провести боем, отдельными батальонами за два дня до начала операции”.

(Отсюда должно быть понятно, почему войска Воронежского фронта провели разведку боем 12 января при сроке начала наступления – 14 января – И.Д.).

Мне было известно содержание этого распоряжения, и я вполне понимал его обоснованность. В то же время было ясно, что оно касается тех участков, где передний край обороны противника не вскрыт, следовательно, это распоряжение не могло распространяться на полосу предстоящего прорыва 40-й армии, так как здесь передний край вражеской обороны был нами тщательно изучен. Мы знали организационную структуру каждой пехотной дивизии, её вооружение, боевой и численный состав, места расположения командных и наблюдательных пунктов дивизий, полков и батальонов, расположение огневых позиций артиллерии и миномётов. Нам были известны даже фамилии командиров частей и соединений.

Но сколько я не доказывал это командующему фронтом генерал-лейтенанту Ф.И. Голикову и его штабу, ничего не помогло. Разговор был короткий:

– Выполняйте распоряжение.

Пришлось, разумеется, выполнять. Но я решил сделать это так, чтобы враг, если даже он разгадает наши планы, не успел подтянуть резервы.

Поскольку наступление главных сил намечалось на 14 января, значит, разведку боем силами передовых батальонов нужно было провести 12-го. И вот, не посвящая командующего и штаб фронта в свои намерения, я распорядился – конечно, устно: к 12 января произвести смену войск на плацдарме (Сторожевском – И.Д.), с тем, чтобы дивизии первого эшелона заняли исходные районы для наступления; главным силам быть готовыми в случае успешного продвижения передовых батальонов немедленно перейти в наступление.

Решение несколько рискованное, согласен. Ведь противник мог случайно обнаружить появление у нас на переднем крае новых дивизий. Однако этот риск не шёл ни в какое сравнение с серьёзной угрозой, которая могла возникнуть, если бы мы, проведя разведку боем, предоставили затем врагу двое суток для организации отпора нашему наступлению. Кроме того, риск, на который я решился, намного уменьшала готовность главных сил армии к началу операции» [29; 386 – 388].

События 12 января на участке наступления 40-й армии подтвердили правоту К.С. Москаленко.

Какова же была реакция комфронта генерала Ф.И. Голикова? На сей раз он совершенно верно оценил положение, не стал цепляться за букву приказа Ставки ВГК и принял соответствующее обстановке решение – отдал приказ использовать успех передовых батальонов 107-й и 25-й гвардейской стрелковых дивизий и перейти в наступление главными силами 40-й армии не 14, а утром 13 января [29; 390], [19; 343], [21; 102].

В ночь на 13 января части первого эшелона армии К.С. Москаленко заняли исходное положение для наступления. На рассвете после двухчасовой артиллерийской подготовки они перешли в наступление с рубежа, достигнутого 12 января передовыми батальонами.

Надо отметить, что артподготовка, проведённая войсками 40-й армии 13 января, была чрезвычайно эффективна (как, впрочем, и накануне). Противник понёс большие потери от артиллерийского огня. Но не менее важно было и то, что выявленные нашей разведкой наблюдательные пункты, штабы и узлы связи противника в первые же минуты подверглись ураганному обстрелу. Это привело к дезорганизации управления войсками, к тому, что вражеская артиллерия перестала получать данные наводки для стрельбы, а следовательно, не могла вести ответный огонь. Наши же артиллеристы после основательной «обработки» КП, НП, узлов связи и штабов противника перенесли шквальный огонь на позиции вражеской артиллерии и огневые точки противника, нанеся им страшный урон.

Как пишет К.С. Москаленко, «артиллеристы нашли возможность ещё больше усилить мощь огневого удара по врагу путём применения различных новшеств. Так, 120-мм миномёты, которых у нас было 50, обычно действовали отдельными дивизионами (по 12 – 18 миномётов в каждом). В этот же день все они были объединены в одну группу. Её огонь производил ошеломляющее впечатление. Он сметал проволочные заграждения вместе с кольями, взрывал целиком минные поля, разрушал перекрытия землянок, блиндажей, траншей, буквально выметая из них противника…