Игорь Демин – Кнут (страница 49)

Увидев Седого вблизи, Грач застыл. Его третий дар, использованный на полную мощь, становился окончательной точкой не только для всего вокруг, но и для самого носителя. Умение позволяло изменять саму суть материи, но так и не развилось в универсальное, оставшись пригодным только для уничтожения.

— Паван гуру пани пита мата, дхарат махат.

Слова мантры так и остались для Грача бессмысленным набором букв, но знахарь, помогавший ему освоить непростой дар, настаивал именно на них.

— Дивас рат дуе даи даиа кхелэ, сагал джагат.

Мир вокруг застыл и поблек. Сейчас Грач мог рассмотреть каждый кирпичик в здании на соседней улице, в деталях, до малейшей щербинки. Он видел и Седого, зачем–то идущего навстречу, поднявшего руки в примирительном жесте. Это уже не имело значения.

— Чангя а–и–а бури а–и–а вачэ, — привычный ритм не позволял сбиться или совершить ошибку, — Даарам хадур.

Активация дара занимала несколько секунд, в течение которых носитель застывал бесчувственной куклой. Защититься помогало еще одно умение, простое, как две копейки, действующее всего несколько минут, именно то, на которое натыкались мутанты.

— Карми апо апни-и ке нерэ ке дур.

Все перед внутренним взором: стены домов, асфальт под ногами, тела мутантов и людей вспучилось зеленой густой слизью, застыло подрагивающим студнем, пока еще сохраняя привычное естество, но уже готовое измениться. Осваивая дар, Грач мечтал о безграничных возможностях по изменению материи. Умение имело собственное мнение, желая лишь уничтожать.

— Джинни нам дхи а–и–а гае, мащакат гхал.

От мантры ничего не зависело. С тем же успехом можно было петь: «В лесу родилась елочка» или кричать: «Ну, погоди, заяц, я тебя съем!». Важен был ритм и память тела.

Материя вибрировала, перестраивая собственную структуру. Атомы, выстроенные спорами Стикса при перезагрузке в нужный порядок, приходили в движение, теряя прежние связи и устанавливая новые.

Действие защитного дара заканчивалось, и Грач был вынужден поторопиться, довести изменения до конца только в самом простом и монолитном: стенах домов, корпусах автомобилей и бронетранспортеров, не трогая живую материю и воздух. Да и зачем?

— Нанак те мукх уджеле-е кети, чхути наал!

Грач обожал этот момент, когда для взрыва было достаточно самого малого сотрясения, буквально щелчка пальца, и почти никогда не делал этот щелчок сам. Вот он, этот последний шаг Седого, сейчас его нога опустится на землю, звуковая волна дойдет до ближайшей стены, и вся выведенная из стабильного состояния материя ухнет одновременным взрывом, взметнется в небо, сметая все на своем пути. Будет обидно, если в эту долю секунды вмешается что–то еще — рыкнет мутант, раздастся выстрел или упадет камешек в руинах. Главе стаба очень хотелось, чтобы погонщик сделал этот шаг сам.

Мелкая закричала, отчаянно, пронзительно, еще не зная, что должно произойти. Взвизгнула без слов, ведомая лишь ошпаренной ужасом интуицией, бросила Цезаря в длинном прыжке прямо на Седого, метнулась за мутантом сама, уже чувствуя, как мир вокруг взметается взрывной волной, обняла мужчину, как могла, придавленная многотонной массой питомца, и успела подумать, что умирать во второй раз совсем не страшно.

Глава 12. Клан

— Может, уйдем?

Ворот, взобравшись на шаткие кривые мостки на берегу небольшой речушки, набирал воду в пластиковые бутылки. Всего несколько дней назад полноватый и даже несколько грузный, сейчас он двигался легко и быстро, без труда удерживал равновесие на не струганных горбылях. Все–таки Стикс — это не только мутанты. Люди здесь молодеют, набирают силы, получают шанс на вечную жизнь. Если бы не наводняющие мир монстры, жить здесь, наверное, было бы очень даже неплохо.

Несмотря на илистый берег, вода была на удивление вкусная. Видимо, где–то чуть выше в медленную, с едва заметным течением, реку вливалась другая, быстрая и холодная.

Или попросту ключ был там, внизу, у самых мостков? Как бы то ни было, Кумник точно знал, что речка тут есть и что вода в ней будет очень вкусной, а потому сразу как разбили лагерь послал напарников обновить запасы.

— Может, уйдем? — Кнут знал, что напарник ответит. Только, как обычно, сперва подумает.

— Почему ты хочешь уйти?

— Не нравятся они мне.

— Кто?

Назвать имена Кнут не смог.

— Ты же видел вчера. Там столько людей погибло, а им — все равно. Всем все равно. Только Яра заплакала, но она с ними случайно, как и мы.

— Яра–то? — Ворот выпрямился, — Она, может, и не случайно. Ты же видел, как у них со Скалой.

Трудно было не заметить. В баре она без боязни позволила Скале себя обнять, а после разборок с Сиплым, так и вообще старалась не отходить от заместителя командира. Не преследовала, не надоедала, но если и было у нее место, то всегда получалось, что рядом с ним. Мужчина, к слову сказать, не был против и оставлял избранницу только на время решения важных вопросов.

— А что у них? Серьезно все? — Кнут и представить себе не мог, как это — отношения с женщиной, и когда они становятся «серьезными». Как определить?

Ворот явно знал, но отвечать не стал. Не хотел, видимо, сплетничать. А вот когда Яра со Скалой танцевали в лагере возле Тихого, где Тарч раздавал усиления даров, помнится, настоятель ткнул напарника в спину, мол, посмотри, какая красота.

Рейдеры тогда закатили знатную вечеринку: притащили столы, включили музыку, подвезли разбитных девчонок. И те, кто выходили танцевать, особенно не стеснялись ни своего неумения, ни того, что завтра может кто–то попрекнуть излишней развязностью.

Яра к общему веселью не вышла, сидела на рюкзаках и любовалась работой Тарча. Скала пригласил ее, когда среди танцевального угара зазвучало что–то медленное и красивое, заставлявшее рейдеров в условиях дефицита женщин, в шутку приглашать друг друга, перемежая это намеками на неправильный привод будущего партнера и ответными обещаниями порвать гузло за эти самые намеки.

Девушка, хотя и оробела от общего внимания, но ответила согласием. Вышла, влекомая мужчиной, но встала не как остальные пары, тесно обнявшись, а словно собралась вальсировать. Скала неожиданно для всех выпрямил спину, повел и, шаг за шагом, они нашли общий темп, закружились.

Заместитель командира был в полтора раза выше и в три раза шире, и все же двигался легко, уверенно направлял партнершу, способный, если понадобится, оторвать ее от земли и танцевать, удерживая на руках.

Где–то в темноте, за пределами освещенного круга, рассмеялся Кумник удивленно и добродушно, так, как смеются отцы, когда их ребенок произносит первые нецензурные ругательства.

— Смотри–ка, карась, чтоб его! Здоровенный! — Ворот нагнулся, попытался схватить рыбину. Тонкие столбики не выдержали, покосились, гвозди, державшие доски, выскочили из трухлявой древесины и настоятель, смешно взмахивая руками, плюхнулся в воду.

Кнут прыснул в кулак, боясь нашуметь. Настоятель, надувая щеки от гнева на карася, на мостки, илистое дно, самого себя и излишне мокрую речку, тоже оставил в себе немало громких ругательств, некоторые из которых, наверняка, ему и по сану–то говорить не пристало.

Выбрался на берег, отжал камуфляж, оделся в мокрое, сушить времени не было, присел, прячась за камышами от ветерка, на солнышке, согреться.

— С чего ты взял, что им все равно? Привыкли. Как тут без этого?

— Даже Грачу было все равно, хотя Атлас это его стаб…

— Тут все не так просто, парень, с этим Грачом. Что ты еще заметил?

— Он был… одинокий. Очень. Ни друзей, ни товарищей, вообще никого, о ком было бы вспомнить и позаботиться. После взрыва Беркут побежал к своим, а у Грача не было «своих», только телохранители. И когда он жалел, уже в конце, он жалел только себя и никого больше.

— Верно, парень. Я в своей жизни немало видел таких людей, и некоторые даже жертвовали деньги на церковь, но никого из них я бы не назвал хорошим человеком. Что–то там, с Грачем, было не так, парень. Вертится на языке, не пойму, прогнившее, смердящее. А ты что, когда смотрели кристалл, испугался? — Ворот по–доброму ухмыльнулся, не боясь обидеть, и, получив в ответ робкий кивок, удивился, — Ты? Испугался? С Кормчими не боялся…

— Боялся. Знал, что могу погибнуть, но понимал, за кого. За тебя, за Яру, за тех пленников. Не стоять же в стороне? А за что погибли люди в Атласе? За клан Инженеров? Так они о нем, наверное, и не знали. Просто жили рядом, а их перемололо без разбора. Знаешь, сколько раз я пытался спасти хоть кого–то там, у себя, в Октябрьском? И не сумел сохранить жизнь ни одному человеку. Понимаешь — ни одному! А только в Атласе погибло сотен шесть. И в Осиново. Ну, куда это годится? Ведь каждый из погибших — человек. После перезагрузки он выжил сам, или ему помогли, но это настоящая, непридуманная человеческая история. Плохие или счастливые, умные или глупые, но это их жизни. Почему кто–то считает, что он вправе их обрывать?

Настоятель поежился. Напарник вообще разговаривал не часто, а уж на такие темы и подавно.

— Они заигрались, — попробовал объяснить, — Как только жизнь налаживается, людям становится… скучно. Они начинают искать проблемы, создавать их из собственных желаний и страстей, столь же необузданных, насколько щедр и одновременно жесток мир, в котором они живут. Вот, получил человек много денег в руки, например, заработал или украл, и не знает, что с ними делать. Ведь если честно жить — вовек их не потратишь. И начинается: роскошь, казино, разврат и вседозволенность. Новые друзья и связи, дарящие все больше извращенных удовольствий. Имея богатство и влияние, каждый встает перед выбором: жить как прежде, или взять себе чуть больше прав и возможностей, чем есть у остальных людей. Заканчивается это, как правило, весьма печально. В Стиксе же человек получает не просто деньги. Ему дается дар отнимать жизнь. И каждый понимает, что однажды его использует не только на благое дело, но и ради корысти. Никто этого не избежит, просто не сможет удержаться от соблазна. А здесь таких убийц — каждый второй.