Игорь Чиркунов – Золотарь. Путь со дна (страница 9)
Не знаю, что на меня нашло, но остатки гордости заставили остановиться. Я не буду, как этот нищий, лебезить и присмыкаться. Тебе надо, сам и поднимай!
— Чего же ты ждёшь? — так и не повернувшись, спросил господин.
Я посмотрел на нищего. Тот, как загипнотизированный, не отводил взгляда от серебрухи, глаза его пылали.
— Подай господину горожанину его деньги, — с усмешкой предложил я нищему.
Тот кошкой бросился к монете, обеими трясущимися руками взял её, поднял, не отводя взгляда. И так же двумя руками протянул господину.
— Ну и дурак, — с презрением в голосе бросил господин.
После чего принял монету, сунул в кошель и, уже отвернувшись от нас, бросил через спину ещё один медяк. Нищий и тут проявил кошачью сноровку, снова поймав монетку на лету.
Ну уж, нет! Вот таким я точно не стану! Я на кусок хлеба заработаю! И если нет другой работы — то самой неприглядной. А ещё…
Я зло сжал зубы и взглянул в сторону замка. Ворота в замке не закрывали, и подъёмная секцию моста продолжала лежать, но в проёме тускло поблёскивала решётка из толстенных прутьев, а за ней маячил силуэт дружинника. Отгородились от народа, сволочи. Ну ничё, ничё! Придёт время!
Не знаю, как, но я заставлю вас, меня уважать!
«Бам-м-м-м» — докатился до меня удар городского колокола.
Со стороны ворот послышались шаги, негромкий говор, стук инструмента — на смену заступали «ночные вывозчики», чтоб всякие «добропорядочные» не захлебнулись в собственном дерьме.
Я посмотрел на небо.
— Да понял я, всё понял! Ладно… надо ж, с чего-то начинать. И, если нет других вариантов, то почему бы не с этого?
Глава 5
Выселок — это «замкадье» или… еще глубже?
Я сидел за столом, в завершении обеда, потягивал пиво и прислушивался к разговору Прокопа и Томаша — коллеги моего наставника с соседнего участка.
Стол, из потемневших, плохо подогнанных досок со здоровенными щелями в столешнице, стоял под открытым небом.
Обед был так себе: луковая похлёбка на жиденьком костном бульоне да ломоть тёмного, плотного хлеба из смеси ржаной и ячменной муки.
Пиво слабое, кисловатое, и скорее всего, как говорили в моё время «с подходящими сроками». А то и вообще — «с вышедшими».
А разговор Прокопа и Томаша пошёл уже на третий круг и я просто поражался терпеливости Томаша. В иных обстоятельствах, лично я бы уже психанул, обозвал собеседника дебилом и постарался поскорее отделаться от него…
Но несмотря на это — солнышко пригревало, мышцы натруженные работой отпускало, съеденный обед создавал приятную тяжесть в животе… Я чувствовал себя котом, разве что мурчать не умею.
Мысли то цеплялись за беседу «коллег по вонючему бизнесу», то куда-то улетали. Иногда — в недавнее прошлое. Всего-то — четыре дня назад…
После первой, полноценной ночной смены — когда с тяжким сердцем принял судьбу говночиста и целую ночь выгребал, чистил, таскал — я вернулся в «яму» под утро.
Прокоп тогда, ни слова не сказав, собрал инструмент и был таков. А я, уже так хотел упасть и заснуть, что даже не интересовался — где вообще обретаются ночные вывозчики?
Сколько раз я за ночь сходил с вёдрами? Наверно, не меньше, чем когда бочку набирал. Но только с этими вёдрами приходилось ходить куда как дальше. Как тогда стражник сказал — по перекатам через Смолку, на том берегу сначала вниз по течению, а потом на небольшую тропку и в лес. Там, в лесу было… Наверно, раньше это было болотцем, но потом превратилось в зловонное болотище! Эдакие средневековые «поля фильтрации».
Пошатываясь от усталости, чуть было не свалившись вниз мимо лестницы, я наконец слез… И нос к носу столкнулся с Пивчиком! А, ну да, точно! Водоносы начинали свою работу пораньше — до утреннего колокола, чтоб добропорядочные граждане проснувшись, могли умыться, сварить себе кашу…
Пивчик, заметив меня, весь перекосился, изобразил на лице брезгливую гримасу, зажал нос. И даже пробурчал, что дескать вонючим говнарям не место среди чистого народа.
А я, настолько задолбался… что на секунду прикрыл глаза, мысленно сказал сам себе: «Не сегодня!», — и, не обращая на него никакого внимания, потащился к своей лежанке. Рухнул на солому, как был, и мигом отрубился.
Проснулся я оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.
Гынек! Тебе ж запретили вставать!
— Прости, друже, но ты-то так воняешь… Спать-то невозможно. Ты не мог бы… не знаю, чуть подальше-то лечь?
Я несколько секунд тупо вглядывался ему в лицо, пытаясь сообразить, что он хочет. Наконец смысл слов кое-как достучался до сознания… Хм, подальше? А куда? Мы и так в углу. Отодвинусь от тебя — там начнут возмущаться.
С минуту во мне боролись два желания. Одно — послать всё, и даже Гынека куда подальше и вновь завалиться спать. Но победило второе — постараться остаться человеком. Не превращаться в скотину вонючую, как внешне, так и внутренне.
Встал, покачнулся, но на ногах устоял. Похлопал приятеля по плечу:
— Иди, ложись. Тебе лежать надо.
Гынек принялся извиняться, за то что поднял меня, но я успокоил:
— Да норм всё, не переживай.
И потащился на речку.
Я отошёл подальше, как раз к «дерьмовой» тропе, справедливо рассудив, что сюда обычные горожане соваться не должны. Сначала долго-долго скоблил всё тело песком, уделив особое внимание стопам и рукам. А потом не менее тщательно выстирал рубаху и портки. Солнце, к этому времени, поднялось довольно высоко, стало припекать и я, расстелив одежду на траве, чтоб подсохла, прилёг рядом, да и отключился моментально.
Проснулся ближе к полудню. На небе беззаботно пели птички, журчала вода в Смолке. Идиллия! Ни тебе проносящихся где-то машин, ни громыхающей железной дороги — ничего.
Мысли о голоде я научился задвигать куда-то подальше, вглубь сознания, но сейчас… Сейчас-то я ведь, вроде как, работаю? А если корчмарь заартачится, отошлю к рихтаржу, в конце концов, ведь именно он мне эту работёнку сосватал. И я первую смену отработал… Так что, Хлупо, поднимай свою тощую от месячной голодовки задницу, и «гоу» в корчму!
По пути я проведал Гынека, пообещав себе, что возьму для него какого-нибудь отвара или даже бульона, натянул котту и башмаки, спрятанные под соломой, и поспешал жрать.
В Радеборге было две корчмы, называемые оригинально — «верхняя» и «нижняя». Вообще-то, какие-то названия у них были, но местные никогда их по названиям не именовали.
«Нижняя» располагалась ближе к площади, была больше, и считалась более козырным заведением. «Верхняя», как легко догадаться, находилась недалеко от верхних ворот, была поменьше, и соответственно — попроще. Именно туда я и направился.
Сама корчма размещалась в двухэтажном строении с высокой двускатной крышей, крытой дранкой. Первый этаж был из камня, и оштукатурен глиной, а второй — дощатый. Наверху жил корчмарь с семьёй, а нижнее помещение — низкое, плохо освещаемое сквозь небольшие окошки без стёкол, дымное и душное — отводилось под «обеденный зал». Готовили прям там же, на большом, никогда не гаснущем, очаге в углу. Там пахло гарью, по́том от давно не мытых тел, мокрой шерстью и едой: пережаренным салом, пивом, кашами.
Раньше, когда удавалось разжиться монеткой, мы втроём ходили сюда, и нам наливали по небольшой глиняной миске жиденькой похлёбки с ломтём тяжёлого и вязкого чёрного хлеба, но, с голодухи, это воспринималось как роскошный обед.
Вот и на этот раз, я, зайдя через заднюю калитку, из проулка, только намеревался нырнуть внутрь, как был остановлен корчмарём. Корчмарь, кажется его звали Якуб, стоял, привалившись к стене дома возле низенькой двери, и исподлобья наблюдал за, сидящей под навесом, компанией из трёх здоровых мужиков в простой запылённой одежде.
— Проваливай отсюда, говнарь. Здесь досточтимые горожане есть изволят. Нечего своей вонью мне посетителей отпугивать.
При этом на меня он даже не взглянул!
На миг опешив, я всё же лишний раз оглядел себя… Да нет же! Я же тщательнейшим образом вымылся!
— Послушайте, уважаемый, — проговорил я с некоторым нажимом, — сдаётся мне, что вы предвзяты… А вот те, досточтимые господа, неужто пахнут розами?
Мужики черпали кашу из кривых глиняных мисок и периодически прикладывались к высоким деревянным кружкам. Скорее всего, это были гуртовщики, пригнавшие стадо.
Но корчмарь даже в дискуссию со мной не стал вступать:
— Эй, Троски, ну-ка гони этого чумазого из моей корчмы! — крикнул он внутрь дома.
Появившийся парень был знаком — именно его выбрал корчмарь в помогаи вчера на площади.
— Слышь, зёма! Мы ж из одного города! — попытался достучаться я до его совести.
— Давай, вали отседова, — пробухтел «зёма», мрачно поглядывая исподлобья то на меня, то в сторону хозяина корчмы. — Неча нам тут вонять…
— Слышь, хозяин! Ты ж не думаешь, что у меня платить нечем? — крикнул я в отчаянии, выглядывая корчмаря из-за плеча оттирающего меня к задней калитке помощника. — Я теперь на город работаю! Можешь рихтаржа спросить!
— Вонючкам здесь не место, — продолжал бубнить помогай.
— Слы-ышь⁈ — меня на миг посетило отчаянье. — Мне что ж теперь, с голодухи помирать? Это ж так охрененно по-христиански!
— Зачем же помирать? — донёсся голос сбоку.
Я оглянулся. У стены корчмы стоял небольшой столик на пару человек. За ним сидел прилично одетый горожанин со скучающей физиономией. Он лениво встряхивал деревянный стаканчик и, время от времени, кидал перед собой кости.