Игорь Бурлаков – Столичный миф (страница 5)
Слова, все слова, что неделю собирал Леха, куда-то разлетелись, стоило лишь ему посмотреться в две спелые оливки, две сладких ягоды, заблестевших навстречу. И не мог бы он сказать ничего просто потому, что в горле у Лехи вдруг пересохло — так пересохло, что он даже и не стал пытаться разговаривать. И только протянул букет.
О чем-то Аллочка задумалась. Крепко задумалась. Васька отчетливо видел, как бледно-розовая кожа лба собралась в три поперечные морщинки. И замерли зрачки. И на мгновение проступили из щек косые желваки — как у серьезных мужиков в момент напряга.
Секунду спустя она выдохнула. Она взяла букет обеими руками. Опустила лепестками вниз. Переступила с ноги на ногу.
Первый удар обратил Леху в статую. Второй — уже со всего размаха, и над его головой взвился цветочный смерч.
Аллочка, сжав побелевшие от усилия губы, отступила на шаг и с пол-оборота, с хрустом (слабый пол, слабый пол…) нанесла третий удар.
Потом злобная фурия бросила ободранные прутья Лехе под ноги. Захлопнула дверь.
По полу площадки тянувшийся сквозняк раскладывал из лепестков пасьянс. Устилал кафельную плитку черно-красным душистым ковром. Лепестки танцевали вальс в воздухе, а потом ручьем тянулись к лифтовой двери.
Леха громко чихнул и начал протирать залепленные пыльцой глаза. Виновато обернулся к Ваське. Лицо Лехи было полосатым, как у индейца. Васька, зажимая рот, заржал и с совершенно истерическим хохотом начал сползать по стене.
За дверью Аллочка зарыдала и пошла на кухню. Она проплакала целых пять минут, потом отправилась умываться в ванную.
За пластиковой занавеской сидел молодой человек с намыленной головой и напевал «Yesterday».
— Заткнись.
И неожиданно всхлипнула еще раз. Он удивленно просунул голову за занавеску:
— Ты чего? Я думал, тетя Галя приехала.
Аллочка долго рассматривала в зеркале припухшие глаза. Молодого человека звали Антон, он был их дачный сосед. У него отключили горячую воду, и он напросился к Аллочке в гости помыть голову. Они вместе росли, у них так было принято.
— Чего стряслось?
— Леха приезжал.
— Этот здоровый жлоб?
— Да.
Она вышла и снова села на кухне. Русская молодая женщина. А в ванной Антон включил душ. Его волосы кончались ниже лопаток и были много гуще, чем у Аллочки. В Москве волосы пачкаются за три дня, а сегодня он собирался встретиться с барышней. С грязной головой — никак. Конечно, здорово, что удалось попасть к Аллочке. Однако, похоже, только что он чуть не влип в историю: Леха мужик крутой.
Антон задумался о смысле жизни:
«Я люблю стерв. Мне по душе неглупые обеспеченные молодые дамы, способные постоять за себя. Ибо холодно здесь, в нашем лучшем из лучших миров: к октябрю под одеждой выцветает загар, стирается об морозную сетку на стекле, и уличные тени, и об фонарный свет. К февралю в крови пропадают витамины. Растворяются в серо-коричневой тротуарной жиже, как в соляной кислоте.
Здесь должна быть воля твердой и злой, чтобы женщина оставалась красивой и беззаботной после восемнадцати лет. Чтобы блеск в глазах не стал лихорадочным.
От них сложно добиться проку. Это правда. Они не позволяют себя использовать. И это так. Но до тех пор, пока я обхожусь с ними по-людски, они честно платят мне тем же. И с ними легко и просто.
Иногда мне бывает больно, когда смотришь на милую и понимаешь, что у нее нет проблем — с кем скоротать ночь…»
До убийства дело бы не дошло. Хотя кто знает, что мог устроить Леха, увидь он Антона у нее в ванной. Нет. Ну морду бы еще набил, но убивать — нет. Не его уровень решения проблем. В тот короткий миг, когда букет в руках был еще цел, Аллочка просчитала все доступные варианты: мужика в ванной Леха простить не сможет. Да еще на глазах у этого алкоголика Васьки, черт бы его побрал. Не сможет. И захочет, да не сможет. Он бы ушел навсегда. А она, уже почти доведшая роман до свадьбы, позволить себе такого не могла. Но плакала она потому, что любила Леху. Любила Леху, ах, Господи, как!
Подкралась к окну. К выходу из двора медленно шли Васька и Леха. Над головой у Лехи мелькнул блестящий круг. Потом он передал бутылку Ваське. Васька остановился, из горла сделал несколько добрых глотков.
— Знаешь, — глядя на снова появившееся солнышко, сказал Леха, — это все-таки лучше, чем если бы она мне молча отдала букет. Правда? Она меня любит. Она же меня действительно любит!
Васька негромко рыгнул шампанским и согласно кивнул головой.
11
Невдалеке от Садового кольца вьется Лялин переулок. Хороша, должно быть, была та лялька — курноса, обширна и черноглаза, а может, просто любила все время делать ля-ля, что и по сю пору женщинам свойственно. Любовь ли, ирония или то и другое вместе — только память о ней в каждой белой табличке на углу.
На южной стороне улицы стоит здесь четырехэтажный дом, между синим реставрированным в ампир офисом Кзирэкса и коричневым сталинским линкором.
Серый дом впервые возник в бессонных бдениях старообрядца Николая Николаевича Самоплясова в 1890 году. Пустив под топор десяток дубовых рощ на Оке, он стоял первой гильдии купцом на Москве. К пятидесяти годам осенила угрюмого анахорета маета: ну вот еще баржу досок продал, а что дальше? Нет спокою душе. И решил чернобородый коммерсант строить дом. В детях проку не видел, потомство не удалось по причине постоянных отлучек, а доходный дом — хорошая перспектива на бессильную старость.
Но капитал не дозволял взойти. И долгих десять лет серый дом, с двумя лестницами, черной и белой, с крутоверхим нахальным подъездом, с шестью окнами по фасаду, мутил самоплясовские сны.
Строительная эпопея сломала его жизнь пополам. Базарным волком глядел он на первый камень, спускаемый в фундамент под водосвятие. Седым сухим старичком, в теплых валяных сапогах со срезанными голенищами и черном суконном сюртуке, поднялся он по чердачной лестнице пощупать стропила.
Стропила ему понравились — в сухом чистом дереве Самоплясов знал толк. Шел сентябрь 1916 года.
Время опередило коммунистов и извело буржуя: Николай Иванович Самоплясов помер своей смертью через месяц, простудившись и изойдя долгим мокротным кашлем на Вятке, осматривая перед покупкой очередную невинную дубовую рощу.
Дом о четырех этажах этой вестью не опечалился. Его миновали стороной культы личностей, он увильнул от репрессий. Пережил волюнтаризм и застой. Юннащие коммуналки, казалось, вот-вот заставят его каменные стены вздуться, и он лопнет, как воздушный шар увлекшегося пацана. Но в 1987 году давление вдруг спало. Зажившихся постояльцев выбросило на окраину: Братеево, Бибирево, Теплый Стан. А в расправившиеся деревянные перекрытия вгрызся МЖК.
Программист Вова, обстоятельный и умный мужик, быстро научился мешать лопатой цемент и резво бегать по лесам. Он работал двенадцать часов в день. Откуда только сила бралась в этом долговязом очкарике? Вовин недюжинный интеллект не позволил его обмануть, как безжалостно были обмануты многие; он действительно вселился в уютную квартирку на втором этаже.
Но нажитая астма быстро увела его в другой дом, с белыми стенами внутри и снаружи. Там страшно ночами и одиноко днем. Но и там Вова не задержался; а следующий его дом, который мы сами себе не строим, оказался далеко за Окружной. Вдова не смогла похоронить Вову в Москве. А кремировать не захотела.
Квартиру она сдавала, а потом, измучившись ожиданием неподъемного телефонного счета вслед съехавшему постояльцу, решила продать.
К этому времени она освоилась с жизнью в подмосковном Дмитрове, завела там себе работу и подружек. Да и дети после центровой томной бледности закраснели вдруг спелым румянцем. Им уже не хотелось возвращаться на чахлую траву топтаных газонов, травленную бензиновым свинцом и собачьей мочой.
А Лехины родители решили, что пора Леху женить. Тайные визиты Аллочки, периодически забывавшей свои пилюли в ванной комнате на видном месте, наводили на мысль, что к этому все идет. Они предпочли бы подарить жилье на свадьбу. Но дальняя родственница, продававшая квартиру своим подешевле из-за боязни огласки, ждать не пожелала.
Лехин клан не был богат. Однажды, вернувшись со свадьбы крестника, куда Леха не пошел, потому что не видел его уже лет десять, Лехина мать сказала: «Какой крутой у невесты отец! Представляешь, вокруг него постоянно три телохранителя». На что Лехин отец заметил: «Мужик дошел до такой жизни, что на свадьбу к родной дочери без трех амбалов прийти не может. А то ведь убьют». Подумав, вспомнив его серое лицо с вытаращенными глазами, добавил: «Непременно убьют».
Поэтому Лехин клан не был богат. Но Лехин клан и не был беден — и через месяц Вовина вдовушка отнесла тугой конверт в банк. Она знала, что Вова был бы доволен ею.
Вот именно в этой скромной двухкомнатной квартирке с высокими потолками и удачной планировкой на втором этаже серого дома в центре Москвы в пять часов ожил будильник. Сквозь сон слушая его писк, Леха попытался вспомнить, зачем же это ему в такую рань вставать.
Сон был бестолковый: стоял, как дурак, перед своей дверью и не мог войти. Потому что на руках держал женщину. Пожалуй, все-таки девушку. Держал так неудобно, что не мог высвободить руку и взять ключ. А положить ее на пол было отчего-то стыдно. Руки устали, хотелось домой.