Игорь Бунич – Пятисотлетняя война в России. Книга первая (страница 51)

Подобно чернокнижникам из легенд, вложившим огромное количество золота и жизненных сил для оживления каменного гиганта в надежде захватить с его помощью власть над всем миром, вождь ощущал и законную гордость создателя, и трепет живого существа — из плоти и крови — перед созданным его руками монстром.

Небольшой кусочек из золотого слитка партии и океан народной крови создали чудовищный сплав, отлившийся в огромный стальной кулак, занесенный над всем человечеством.

На каком-то этапе Сталин сам пришел в ужас от созданного им чудовища и пытался уничтожить его своими руками.

В 1937-м году Сталин попытался реками крови, залившей страну, освободиться от стальных объятий военно-промышленного комплекса и набравшей силу номенклатуры. Чередой летели головы маршалов, командармов, комкоров, комдивов, наркомов, членов ЦК, секретарей обкомов, крайкомов, райкомов и, разумеется, головы миллионов простых людей, в　который раз угодивших в очередную номенклатурную мясорубку — неотъемлемый атрибут Пятисотлетней войны.

Сталин сражался как былинный богатырь, но в отличие от последнего, проиграл. Созданное им уничтожить уже было не под силу. Сплав золота и крови оказался слишком прочным. Золото партии и народная кровь создали непобедимую номенклатуру в партии, армии и индустрии, у которой на месте отрубленной головы вырастало три новых.

Но если вождь не смог победить номенклатуру, то и номенклатура не смогла победить вождя. 1937-й год хорошо показал противоборствующим сторонам, что все номенклатурные компоненты системы связаны как сиамские близнецы. Попытка уничтожить хоть один компонент может привести к гибели всей системы как таковой. Вождю стало ясно, что социалистическая система не может быть реформируемой системой.

Понеся тяжелые потери в беспощадной войне 1937-39 гг., номенклатура вышла из этой войны более сильной, и Сталин это отлично понимал. Поскольку уничтожить друг друга не удалось, необходимо было наладить взаимоотношения между номенклатурной иерархией и ее творцом — Сталиным. Эти отношения уже потеряли былой лирический характер, стали вполне реалистическими и далеко не исчерпывались видимой преданностью аппаратчиков своему вождю. Сталинская номенклатура была создана Сталиным, но и он был созданием номенклатуры, чего до поры до времени четко не осознавал.

Номенклатура создала социальную опору его диктатуры, но не из трогательной любви и божественной　преданности к диктатору-грузину, а для обеспечения собственной коллективной диктатуры в стране. Подобострастно выполняя приказы вождя, номенклатура исходила из того, что эти приказы отдаются в ее интересах.

Конечно, Сталин мог любого из них в отдельности уничтожить, выгнать, сжечь живьем, если понадобится, но пойти против всего слоя номенклатуры он не мог. Он так и не понял этого достаточно четко до конца жизни. Все в его капризной душе восточного деспота восставало против. Он не мог смириться с мыслью, что не все подвластно его воле и желанию, поэтому время от времени начинал новые войны против номенклатуры. Но это уже были не войны, а скорее вылазки, каждая из которых делала номенклатуру сильнее, а самого Сталина — все слабее и слабее.

Волей-неволей ему приходилось все больше заботиться об интересах номенклатуры, об укреплении ее власти, авторитета, о расширении ее привилегий. Ибо был он не более, чем ставленником своих ставленников, готовых неуклонно выполнять его волю, лишь пока он выполняет их волю. А воля созданной Сталиным номенклатуры уже ясно просматривалась. Она желала обеспечить себе безраздельное и прочное господство в стране. Господство, не зависящее от произвола и капризов вождя, а напротив, господство, в котором вождь был бы не более как исполнитель воли номенклатуры, не имея при этом никаких прав на имущество, а уж тем более на жизнь любого из членов номенклатуры.

Таким в легендах сохранился образ Ленина. Своим он прощал любой беспредел, позволяя творить в　стране все, что заблагорассудится во имя личного обогащения и их коллективного благоденствия. Это был настоящий вождь. И в недрах номенклатуры стало вызревать подспудное желание «вернуться к ленинским нормам партийной жизни».

Сталин знал об этом. На пике своего могущества был у него искус публично объявить Ильича немецким шпионом и стереть в пыль даже память о нем. Уже арестованный Фриц Платтен дал нужные показания, да в последний момент не хватило у Сталина духу. Все-таки «Сталин — это Ленин сегодня». С ленинским наследием боролся он всю жизнь, как мог. «Ленинскую гвардию» уничтожил всю под корень. Отрекся от ленинской пропагандистской теории о непременном всеобщем равенстве. Чтобы его, это равенство, никто и не ждал. Напротив, подчеркнул, что «каждый коммунист, если он настоящий коммунист, должен понимать, что равенство в сфере потребления и индивидуальной жизни является жалким, мелкобуржуазным вздором».

Номенклатура аплодировала стоя. Он отказался от ленинского вздора о возможности построения социализма только в мировом масштабе, ибо создаваемая им номенклатура, уже однажды обманутая надеждами на мировую пролетарскую революцию и раздраженная троцкистскими умствованиями о «перманентной революции», хотела усесться прочно, не желая ставить свое будущее в зависимость от новых событий, слабо поддающихся их контролю. И получили с восторгом то, что ждали: «возможность построения социализма в одной стране».

С точки зрения марксизма эта сталинская формула была совершенно бессмысленной. Да мало ли что　Маркс и Ленин мололи; кому надо искать в их изречениях какой-то смысл. Но все-таки было очевидно, что бесклассовое общество не может быть создано как остров в море капитализма.

Однако, сталинская номенклатура воем восторга приветствовала новую формулу, освещающую их власть словом «социализм». Их не смущало то обстоятельство, что, по словам Сталина, победа социализма в одной стране могла быть «полной, но не окончательной». Цель тезиса о неокончательности победы социализма в СССР была не в том, чтобы возбуждать какие-то нездоровые и несбыточные надежды у истребляемого народа. Цель была иная — использовать тезис неокончательности победы социализма (из-за «угрозы реставрации капитализма») как обоснование сталинской внутренней, военной и внешней политики. А утверждение, что победа социализма в СССР может быть полной, как раз и означало признание стабильности и окончательного характера режима.

И вот эта самая номенклатура, для которой он, Сталин, сделал все, что было в его силах, стала мечтать о каких-то там «ленинских нормах».

Сколько волка не корми!..

Он спустил на них своего кровожадного пса Ежова, дав своему «железному наркому» и его подручным вдоволь попить номенклатурной крови. Но ничего не получилось.

Ежова тихо отстранили от всех должностей и также без лишнего шума расстреляли. Но всем бросилось в глаза, что ликвидация Ежова была осуществлена с какой-то непонятной мягкостью, совсем не в духе времени. Можно сказать, с нежностью.

Не было ни проклятий в газетах, ни всенародных митингов с требованиями «уничтожить гадину», ни процессов с признаниями, ни стандартных обвинений в стремлении к реставрации капитализма, ни даже обычного сообщения о расстреле. (Об этом стало известно лишь в 1988 году. А в те времена по линии НКВД было распущено о судьбе Ежова два слуха. Первый, что он сошел с ума и сидит на цепи в сумасшедшем доме; второй, что он повесился, нацепив на грудь табличку «Я — говно». Оба слуха замечательны, если вдуматься).

Более того, не было никаких, даже самых элементарных, репрессий в отношении родственников самого Ежова, что весьма странно, если сравнить с существовавшей практикой, когда, скажем, у маршала Тухачевского были арестованы и погибли не только все родственники, но даже и любовницы. Что же касается родственников Ежова, то они преспокойно продолжали жить в Москве, а родной брат «железного наркома» еще после войны занимал номенклатурный пост замминистра просвещения РСФСР.

Если сам Ежов был устранен столь деликатно, то его подручные не только никак не пострадали, но и круто пошли в гору. Заместитель Ежова Шкирятов сразу после падения своего шефа был избран в члены ЦК и занял важнейший номенклатурный пост председателя Комиссии партийного контроля при ЦК. Был осыпан почестями и знаменитый Вышинский, став членом ЦК, заместителем председателя Совнаркома СССР и министром иностранных дел СССР, а также академиком. И уж говорить нечего о том, что уцелели такие деятели эпохи кровавого　безумия, как Молотов, Жданов, Каганович и многие другие.[22]

Это была безусловная победа, а не «полная, и окончательная».

Страна постоянно находилась в состоянии глубокого экономического и политического кризиса. Перебои в снабжении и километровые очереди наблюдались даже в Москве. Промышленность, работающая только на войну, как бы была исключена из государственной экономики, подобно змее, закусившей собственный хвост.

Рабский труд на всех уровнях — от проектирования ракет до добычи золота — оказался, к великому удивлению возомнивших себя экономистами партийных идеологов, совершенно не рентабельным, ежемесячно расширяя бездонную пропасть платежного　дефицита. Пропасть, в которую готова была рухнуть вся, стянутая колючей проволокой, сталинская империя. И помимо всего прочего, даже стороннему наблюдателю было очевидно, что вождь и его номенклатура устали друг от друга. Но если Сталин был не в силах уничтожить номенклатуру, в чем он совсем недавно мог убедиться, то номенклатура, зализав раны, нанесенные ежовщиной, вполне могла предпринять новую попытку замены вождя — и на этот раз успешную.