Игорь Бордов – Походниада. Том 1 (страница 7)

Я напоил Влада и Андрея чаем, смотрели фотографии. Влад говорил о проявочном искусстве. Чувствовалось, что Андрей техническими вопросами интересовался меньше, ему была важна душа во всём. «О, гитара! Класс! Умеешь?» – Я изобразил что-то из Макаревича, как мог, что-то неуместное для девятиклассников, задумчиво-ностальгически-философское навроде «Кузнецкого моста» или «Музыки под снегом». Андрей и Влад не стали акцентироваться ни на качестве моей игры, ни на избранной мною тематике. Влад чего-то собезьянничал на струнах ужимистое. Андрей покатился на диван от смеха. Было как-то просто, раскованно, по-дружески.

И они вдвоём стали частенько заходить. Я обычно бывал дома один: моя парализованная бабушка (мамина мама) тогда находилась под присмотром тёти Риты (маминой старшей сестры), родители были на работе, Вадим (мой брат) – в армии. Моё гостеприимство тоже сыграло не последнюю роль, я думаю, в том, что мужская половина нашего класса сделалась такая сколоченная. Позже ко мне стали захаживать и другие ребята: Тимофей Вестницкий, Мишка Шигарёв, Дима Васин; раза 2 даже Мишка Руднев забегал.

Помню наш футбол, тогда же, в сентябре, в боярышниковую, тихосолнцевую пору на поле перед школой. Играли не так, как в средних классах. Не с бешенством, подкалыванием, полудраками и выпендрёжной злостью, «по-Бармаковски», а весело, смешливо, почти грациозно «по-венчуковски». В ту пору Андрей больше всего сошёлся с Андреем Полозовым. Он дал ему прозвище «Чи́та», а тот Венчуку – «Чи́на». Понятия не имею, откуда они взяли эти имена, откуда-то из телевизора-поди. Но звучало смешно, по-доброму. Полозов играл в футбол неплохо, Венчук – тоже, остальные, как могли, подстраивались. «О, Чина, лови», – кричал Полозов. «Чита, на ход», – голосил Венчук, прыгая размашисто, по-тигриному, пародийно. Когда кто-нибудь из них падал или мазал, другой валился на землю и пронзительно хохотал. «Чина, ты меня ухохатываешь», – надрывался Полозов, катаясь по земле. При этом нельзя сказать, что в целом футбол превращался в комедию. Просто игралось весело, душевно. Я был в футболе незаметен, но мне было приятно там быть.

С Тимохой Вестницким и Мишкой Шигарёвым, своими главными будущими товарищами по институту и походам, я подружился далеко не сразу. Они перешли из «А»-класса с Андреем Ржановским и Мишей Бородиным: вся эта компашка, в отличие от вечно над чем-то смеющихся шалунов «гэшников», была какая-то скорее отстранённая и «неродная». Вестницкий был с виду преимущественно угрюм и как бы молча жизнезнающ, Шигарёв – взбалмошен, вздорен, громок и неприкаен. Я даже не сразу понял, что эти двое – товарищи с детства, чрезвычайно крепко друг от друга зависящие. Впрочем, о них – после, постепенно.

3.2. Баськов и баскетбол

В то время в 12-й школе появился новый физрук. Баськов Александр Владимирович. Между собой мы называли его «Шурик», а в лицо «Саныч». Он не возражал. Возраста он был неопределённого. Что-то между 30 и 35, но может и старше. Пышненький, невысокий, блондинисто-кучерявый, с добрым, круглым, пшенично-усатым двуподбородочным лицом. Он был как будто и этакой квинтэссенцией трёх васнецовских богатырей, и одновременно – каким-то ручным, мягким и домашним. Голос – гладкий, не «физруковский», задушевный. Походка вроде бы и сосредоточенно-медвежистая, мужественная, но при этом опять же – какая-то округлая, мягкая.

Баськов был из тех немногих людей, которые умеют быть наравне с детьми, но при этом не выпускают из рук свою гладкую, мудрую власть над ними. Помню, на выпускном, когда учителя приглашались на подиум по одному, все (включая мужчину-историка) заслужили сдержанные аплодисменты у зала. Когда же был приглашён Баськов, взорвалась овация.

Спортзал превратился для многих из нас в подобие «второго дома». Мы заходили в физруковскую каморку по одному и гурьбой, чтобы потрепаться о том – о сём, сыграть с Шуриком в шахматы, просто молча посидеть в этом душевном, гостеприимном Шуриковом «облаке». В шахматы Шурик играл на книги. Проиграл – неси книгу. Историческую. Первый ход делал почему-то всегда уверенно от слона. Партии получались напряжённые. Проигрывал Шурик редко. И был принципиален (вот это, как раз важное для детей, – принципиальность в чём-то не особо для взрослых серьёзном, но для детей – наоборот). К примеру, несу ему за проигрыш книгу «Томек у истоков Амазонки» – что-то такое подростково-естествоиспытательно-приключенческое. Саныч вертит книжку в руках:

– Это чего?

– Принёс. За прошлый проигрыш.

– А про что тут?

– Как парень задорный путешествует по Амазонке. Крокодилы там, туземцы, опасности. Пираньи ещё.

Саныч брезгливо морщится:

– Гоньша, ты же знаешь, что я такое не читаю. У тебя разве дома ничего исторического нету?

Начинаю ныть:

– Са-аныч. Это же, правда, интересная книга. Берите скорее, и пойдём следующую партию играть.

– Никаких партий, пока нормальную книгу не принесёшь. Ты же знаешь, про что я люблю. Про Петра Первого, например.

– Я вам приносил, а вы не взяли.

– Это Толстого-то? Я уже читал. Ищи внимательнее. Нет про Петра Первого, ищи про Бориса Годунова.

– Такого у меня нет.

– Ищи, Гоньша. Всё, не приставай, – и лыбится в свои пшеничные усы дружелюбно-ехидно, глядя на меня, огорчённого, искоса.

Продолжаю ныть, но он отмахивается. Делается суров. Из мягкого Поповича в грозного Муромца игрушечно трансформируется с палицей пупырчатой с запястья свисающей. Отлепляюсь.

Наибольшая «заслуга» Баськова перед нами в том, что наши старшие классы прошли под эгидой баскетбола. Он организовал баскетбольную секцию, которая проходила дважды на буднях по вечерам и утром в какой-то из выходных. Секция существовала и до него, но какая-то бестолковая, – под надзором другого физкультурника, Карасёва Станислава Михайловича; «Стас» был грузен, криклив, в крике даже злобен, и вовсе не душевен. На секцию приходили абы кто и организовывалась она абы как. «Стас» выбрасывал в зал три-четыре мяча и уходил в каморку, мол, играйтесь, как хотите.

При Баськове всё составилось задорно, с умом, взаимопониманием, и дверь в каморку распахнулась. Если моя квартира объединила троих-четверых, то баскетбол объединил всю мужскую половину класса. Даже Мишка Шигарёв, совершенно неспортивного склада парень, приходил посидеть на лавочке, под бочок к уже находящимся там девчонкам-болельщицам. Смешливый Венчук под всем этим баскетбольным соусом присвоил кое-кому прозвища. К примеру, из «ашек» в наш класс перешёл Андрей Ржановский, чрезвычайно странный субъект, сын одной из учительниц начальных классов. Был он уродлив, несуразен, тихоголос, беспричинно улыбчив и малоконтактен. Так вот, ему Венчук присвоил звание Спонсора нашей баскетбольной команды (слово, только-только входящее в моду в те времена). Прозвище «Спонсор» необычайно крепко легло на Андрея Ржановского; сам он был не прочь его принять на себя, несмотря на то, что кто бы и в какой ситуации с тех пор ни произносил слово «спонсор», это вызывало раскат весёлого смеха – видимо, Андрей привык, что над ним перманентно потешаются во все времена. Как ни странно, это вовсе не выглядело как издевательство; напротив, Андрей как будто воспринял прозвище, как нечто странным образом возвышающее его статус в компании, – это было одновременно и смешно, и, непонятно почему, действительно растепливало наше отношение к чудно́му Ржановскому.

Не столь благоприятно, к сожалению, сложилось с Максом Мальковым – тоже сыном уважаемой учительницы младших классов. Макс был какой-то узко-«правильный», не вписывался он в компанию. К тому же, кажется, эта его демонстративная романтика с Сёмгиной многих слегка раздражала. В результате Саша Данилов, «гэшник», чернявый, с крупной родинкой над углом губы, маленький, шустрый, крепкий и смешливый (по жёсткому, прямолинейно-смешливый) пару раз задирал Максима в мужской раздевалке спортзала. (К слову, дрянное место эта раздевалка. Почему-то именно там снимается с людей тот некий налёт приукрашивания себя, делания; как будто бы открываются какие-то карты. Слишком близки тела, слишком перемешивается энергия этих разных тел и разных личностей, кому-то неуютно, кто-то испытывает необходимость в низменной искренности. Это место грязных анекдотов и мерзких поступков. К примеру, именно в раздевалке в 8-м классе Маслуха демонстрировал нам со своей енотовой улыбочкой засосы на своей спине, – экий он герой! И именно там, на предыдущем, «добаськовском» баскетболе хулиган Колесов (не помню его имени) помочился в зимнюю меховую шапку Жени Лаврентьева и аккуратно поднёс её к нему, как бы извиняясь, как бы это вышло случайно. «Лаврен, извини, Лаврен, я, кажется, пос. л в твою шапку», – и улыбается, и смотрит, смотрит на Женю, как будто он его близкий друг, как будто он действительно извиняется, как будто ему неудобно. «Зачем ты это сделал?» – голос Жени с логопедически-навеки-невправляемыми грубоватыми дефектами придавлен, тих, требователен. Но это его край. Лаврен умеет драться, и хорошо умеет (я это видел), но с Колесовым он бы не стал драться. Колесову всё равно. Он из тех, кто убьёт и сядет. И поэтому Женя повторяет на одной ноте: «Зачем ты это сделал?». А Колесов глумится дальше: «Ну извини, извини меня, Лаврен», – и всё держит, держит перед ним эту идиотскую шапку. А нас вокруг человек шесть, все притихли, смотрят. Игра на нас ведь, и мы смотрим.)