Игорь Бордов – Походниада. Том 1 (страница 3)

«Тройка»-троллейбус неспешно крутил свою пыльно-асфальтовую восьмёрку по К…, пробираясь к ж/д-вокзалу, тому самому, что Руднев-старший воспел в одной из своих лучших песен. Бармаков с Рудневым-папой затеяли игру «жигули-москвич». Это когда едешь в советском троллейбусе и считаешь мимо едущие легковушечки. Поскольку в Советском Союзе было, в основном, только 4 машины: «москвич», «жигули», «волга» и «запорожец», играть было легко. Один игрок – за «москвич», другой – за «жигули». Руднев выбрал «москвич». Это был проигрышный вариант, – как если бы в имбецильной игре «Крестики-нолики» нолик по прямой, а не по диагонали поставить, – ибо «жигулёнков» в природе почему-то всегда существовало больше. Когда «тройка» выруливала по кругу к ж/д-вокзалу, Руднев, проигрывающий к тому времени примерно на 20 очков, начал жульничать. «Во, видишь, синий «москвич», 46!» – указывая на синий «москвичонок» стационарно притулившийся одесную вокзала. Через 5 секунд: «О! «москвич» лазурного цвета! 47!». Бармаков брезгливо загнул угол рта: «Вы ж его уже считали!». Руднев жалобу проигнорировал: «Да не, брось! Вон, смотри ещё: «москвич» цвета морской волны! 48!». Бармаков осклабился: «Всё равно проиграли!»

Всем было весело.

ПП 0.2 (так я буду впредь обозначать в сей Походниаде «провалы памяти, приблизительный интервал в сутко/часах»).

Добирались поездом. Как? – не помню. Потом – маленькая, хливкая станция. Какое-то время брели по тропинке назад. Слева – высокий сосновый лес, справа – железнодорожная насыпь. Тропинка – медленно, полого вниз. Ребятишки-одноклассники валили гурьбой, чего-то галдя, облепив взрослых. Я, как всегда уныло-невзрачный отщепенец, плетусь на запятках караванчика. Шли как будто долго, без передышки. Затем замаячила неширокая река, тропа сразу же юркнула влево. Недолго. И вдруг как-то сразу все поскидывали на землю рюкзаки, сгрудились. Стало быть, пришли. Вот тут и лагерь будет наш на сутки.

Детей почти сразу отослали в лес за дровами-хворостом. Как-то долго я бродил, волочась недалеко от других, складывал в охапку сухие веточки, приносил и сбрасывал набранное в общую груду в лагере. Было не жарко. И скорее пасмурно. Наша полянка-пятачок у самой почти речки. Лес не редкий, но и не густой, кусты.

Как-то незаметно для меня вздыбились палатки. Нам, детям, поставили большую, просторную, уквадратили её пол по самый притык надувными матрасами, настелили сверху покрывало, уложили спальники: спите, мол, – там детишек восемь могло разместиться, – собственно, как раз столько нас и было.

Я наблюдал за взрослыми. Жена Руднева – жутко красивая (мне тогда показалось) женщина, стройная, ладная, иногда сдержанно смеющаяся, но чаще полунадменно молчащая, одинаково спокойно взирающая как на нас, детей, так и на взрослых. Её спутница, возможно – тоже из родительниц, но скорее – именно её, Рудневой, подруга, сторонняя. Сам Руднев, пара его друзей, а из родителей моих одноклассников – Бережнёв, папа Лёни Бережнёва.

С этим Лёней я приятельствовал в младших классах. Дружба наша не клеилась. Так-то мы жили в соседних домах, на физкультуре в строю по росту стояли рядом, учились оба на «четвёрки», частенько возвращались домой вместе. Но он был мне не то чтобы неприятен, а как бы отторгаем нутром. Нос у Лёни с внушительной горбинкой, губы крупные, глаза малоподвижные. Сложения он был могучего, грудь держал колесом, – казалось, вечно на высоте вдоха, и был серьёзен и степенен, – как бы отвергал детство, и видом своим, и повадками. Шутить у него не получалось. А голос какой-то приглушенно-гнусавый, не ладящийся к его крупной фигуре. Я знал, что у Лёни необыкновенно суровая бабушка. Однажды он мне поведал, что она не гнушается иногда бить его ремнём. Ближе к старшим классам, по секрету, Лёня мне рассказал, как видел ночью своих родителей, занимающихся любовью. Не помню точно своей реакции на данное откровение: то, что родители детей на такое способны, скорее всего, уже не было для меня сюрпризом, а вот то, что Лёня не погнушался со мной, не настолько уж близким ему другом, такой интимностью поделиться, в моих глазах его, кажется, слегка уронило.

Помню ещё одно приключение с этим Лёней (то был класс четвёртый-пятый): блуждали мы зачем-то однажды в школьном дворе в осенне-мглистое время, – кажется, что-то там с пионерским металлоломом возились. И провалился Лёня одной ногой в лужу глубоко и вымочил напрочь подкладку у сапога. А сапоги были особенные: жёлтые, необычные, подкладка эта целиком наружу выворачивалась. Так вот, Лёня этот сапог как раз вывернул, допрыгал на одной ноге до полутораметрового металлического заборчика, что школьный двор огораживал, и развесил сапог на этом заборчике. Сушиться. «Меня дома убьют», – мучился Лёня, с тоской, напряжённо вглядываясь в электрические окна своей пятиэтажки, как будто оттуда всё уже увидели и всё знают. Я чувствовал: Лёне нелегко. Но помочь ничем не мог. Молча стоял рядом. То, что сапог в имеющейся осенней мгле высохнуть не смог бы и до утра, было очевидно. Но Лёня долго ещё страдал, периодически угрюмо повторяя: «Как же мне домой-то идти?» В конце концов напялил-таки мокрый сапог, и мы медленно, траурно отправились по своим квартирам.

Я видал Лёнину маму. Лёня был в неё. Такая же крупная, прямая, с почти атрофированной мимикой, внушительная, бесстрастно-монотонная. Она работала врачом-психиатром. Однажды, на 4-м курсе института, я частным образом обратился к ней за консультацией. За два дня до того я за полночь закончил свой третий роман. Концовка книги была страшной, и я слишком ушёл душой в своего героя. На следующий день с однокурсниками изрядно злоупотребил разнообразными напитками. А ночью со мной сделался психоз: в голове, как гигантские черви зашевелились неудержимые, непрошенные, внезапно выпрыгивающие из-под брюха некоего глобального контроля, визжащие, абсурдные мысли. Я пришёл в ужас. Выпил имеющуюся дома таблетку реланиума. Не помогло. Позвонил в «скорую». Дама на телефоне посоветовала выпить ещё одну реланиумину. Уснул. На другой день позвонил Бережнёвой и попросил проконсультировать. Пригласила к себе домой. Усадила на стул за маленький столик, напротив себя. Сама же осталась в тени, в серо-синих очках, справа от окна, брызжущего мне в лицо жаркими закатными лучами. Неохотно собрала мой дырявый анамнез. Рассказал про книгу. Про алкогольный эксцесс умолчал. Бережнёва округлила всё это: мол, глупости, ничего серьёзного, ступай домой, отдохни и впредь так не перенапрягайся. Безэмоционально, сухо, плоско, едва ли не с презрением. Такова была Лёнина мама.

Папа же Бережнёв был комично, выпукло, почти гротескно иной. Невысокий, плюгавенький, неуместный, стеснительно-неброский. Зачем он вообще пошёл в этот поход? Мне думалось: наверное, затем же, что и я… Посмотреть, какова бывает ещё эта жизнь. Кроме школы (работы) и четырёх стен в бетонной коробке. Одновременно страшно и интересно.

И вот, все эти взрослые ходили вкруг костра и о чём-то непонятном для меня перешучивались, балагурили. Руднев и его друзья, мне показалось, витиевато подтрунивали над дамами, а дамы с брезгливым достоинством подтрунивание это гасили либо отталкивали. И было странное впечатление: все они как будто ничего не делали, этак шутливо, неритмично, разнотонально и разногромково общаясь, и в то же время каким-то чудом – незаметно для меня, что ли, на манер иллюзионистов – постоянно пребывали в бурной деятельности: заготовляли дрова и готовили обед. Их взрослый мир не передавал моему разуму почти ничего осязаемого. Ощущались лишь настроение и энергия. Каждый взрослый источал одновременно веселость и грусть. Причём, весельем как будто больше бравировали, а грусть искусно прятали. Им было одновременно и нетерпеливо, и привольно, и запретно, и самим тоже ещё почему-то загадочно.

От мужчин (Руднева и его друзей) исходила некая богатырско-бородатая энергия мужественно-интеллигентской лихости. От женщин же шёл дух эдакой сдерживающей ехидной власти. Всё это было внове для меня. Мой папа день изо дня являл задумчиво-молчаливую мудрость, мама – телефонную болтливость, и существовали они как бы слегка параллельно.

На природу, как мне казалось, никто вовсе не обращал внимания. Я видел неширокую речку, противоположный луговой плоский берег, заканчивающийся под обрывом с теми же соснами наверху, но во всё это не вглядывался, – оно существовало где-то сбоку, не било в лицо.

ПП 0.1.

Обед не помню. Как, впрочем, и ужин. В преддверии сумерек случилась игра в «очко». Незатейливая такая игра. Мальчики по очереди набивают (чеканят) мяч на ноге, потом на колене, потом на руке, и, наконец, – на голове. По десять «набиваний». Мяч не должен коснуться земли. Набил на ноге 4 – дальше жди своей очереди, тебе остаётся ещё 6 на ноге, и – перейдёшь на «колено». Кто первый всё это прошёл, тот герой, – кто последний, тот зажимает мяч между бёдер и идёт на всеобщую потеху прямо по тропинке столько шагов, сколько он «не добил». Если совсем не умеешь набивать – так и ковылять тебе от этой ивы до той берёзы враскоряку с мегаяичком, которое тебе нормально идти не даёт. Смешно. Очень. Что тут сказать?..