Игорь Бордов – Походниада. Том 1 (страница 2)
Но, в целом, на этом дружба наша с Женей исчерпала себя. Мне хватало Шахова; Женя же Кипятков был для меня каким-то слишком поверхностным и душевно-неказистым, несмотря на его простую доброту. Ещё, наша классная руководительница Ольга Сергеевна Тимашова загнала меня вместе с ним в группу ЮИД (юные инспектора движения). Надо же! В долговязом тощем мальчике-тихоне, прижимающемся к батарее в школьной рекреации во время перемены, думающем при этом только о том, чтобы не быть этими бешеными хулиганами случайно убиту в их разболтанно-ревуще-безмозглом, всесносящем карусельном порыве, кто-то усмотрел потенциального ГАИшника. Чудно́.
Так вот, когда класс расположился на опушке, началось у моих однокашников их обычное «переменное» носящееся, дерущееся и вопящее помрачение разума. Как будто перемена просто была вынесена из стен рекреации под голубые небеса. Да, кто-то устанавливал палатку, кто-то играл в мяч под солнцем на поляне, девочки что-то кашеварили. Я же, как всегда, был не у дел, всеми огульно пренебрегаемый, отстранённый, в полупрострации. Кто-то из одноклассников почему-то заговорил со мной о лютиках, мол, если долго смотреть в солнечный день на «куриную слепоту», то ослепнешь. У меня были сомнения, но благоразумие приказывало поверить. И я стал настороженно смотреть на траву; не давал, по крайней мере, взгляду застыть, скользил им. Кто-то менее робкий высказал свое сомнение вслух. И завязался обычный детский спор, без аргументов:
– Не ослепнешь!
– Ослепнешь!
– Откуда ты знаешь?!
– Знаю, и всё!
В таком режиме переходило к матюкам. Где-то за спинами раздавался зычный одёргивающий голос учительницы, и спор закономерно сворачивался. Лютики ведь не были чем-то важным.
Залезть в палатку дали не всем. Мне было немного завидно: хотелось самому уметь её собирать. Казалось, всё это растягивание верёвок и втыкание колышков – чрезвычайно сложная и ответственная вещь. Я всегда был нерасторопен на всякое творческое рукоделие. Поэтому и тут стоял в стороне.
Весь этот пикник продолжался, кажется, не более часа. Когда колонна миновала на обратном пути исток «вонючки», учителя её расформировали, и мы разбрелись по домам веером.
Таков был мой первый скучный опыт приобщения к походной жизни.
История 2. Вужиха. Июнь, 1986
В моём классе (до 9-го) учился сын одного выдающегося человека, известного в К… барда. Мишка Руднев. Он был небольшого ростика; хоть и худенький, а складный. Носик слегка курносенький, сам – смазливый. Шутил довольно часто, но как-то зло шутил, сатирически, с горьким смехом, издевательским. Обычно же хмурной и неприметный. В какой-то момент, однако, проявился в классе, обозначив недюжинные музыкальные способности. Помню, в начале 6-го класса, когда нам предоставили учебную комнату с пианино, Мишка воскликнул: «О! фортепляс!»; уселся проворно за инструмент, нисколько не скромничая, и сбацал популярную в то время итальянскую песенку «Felicità». Наша толстая отличница Таня Шамрина тут же начала подпевать в русском – пожалуй, кустарном – переводе. Весь класс уважительно хмыкнул.
В конце же того учебного года в школу пришёл папа Мишки, тоже Михаил и тоже Руднев. Большой, энергичный, значимый, солидный, с морской бородой, брызжущий в мир проницительным, жёстко-весёлым взглядом. Детей он, как видно, не боялся, что также внушало уважение. Он либо самопригласился, либо был приглашён кем-то из учителей к нам на классный час. Намерением Руднева-старшего было собрать желающих детей и даже желающих родителей в однодневный поход с ночёвкой на речку Вужиху. Некоторые заинтересовались (человек восемь). Про себя не помню: то ли я сам заинтересовался, то ли кто-то толкнул меня локтем, мол, «пойдём, классно».
Руднев-старший продиктовал нам список необходимых вещей, и велел прийти к нему домой с собранным рюкзаком накануне похода дабы получить дальнейшие инструкции и советы.
Дома я в тот же день объявил, что иду в поход с ночёвкой. И предоставил родителям Рудневский список продуктов, одежды и снаряжения. Родители почесали затылки. Металлическая кружка у нас, конечно, имелась, рюкзачок какой-никакой – тоже, а вот по поводу спального мешка и надувного матраса мгновенно обозначилась проблема. В то время, однако, в городах Советского Союза существовала масса пунктов проката. Один такой пункт был совсем недалеко от нашего дома, в углу одной из длинных пятиэтажек, входящих в «пентагон», не совсем правильный пятиугольник с большим двором посередине. Лесенка, белый кирпич и вертикальная надпись на уровне второго-первого этажей: «ПРОКАТ». Мы с папой посетили это заведение, и нам за небольшую сумму предоставили спальник и матрас (изрядно, впрочем, потёртые, «из остатков») – на двое суток. В «Прокате» также была масса всевозможного снаряжения, разбегались глаза. Всем этим заведовал, как-то неуместно, угловато помещаясь за прилавком, «неформальный», джинсовый, бородатый, худощавый мужчина с рассеянным взглядом. Я недоверчиво взглянул на предоставленные нам вещи: на спальнике не застёгивалась молния, а матрас был подозрительно бабулькино-мелкоцветочечно-пёстрым. Впрочем, выбирать не приходилось.
Мы пришли домой. Папа стал показывать мне, как упаковывать рюкзак. Я понял: дело хитрое. Папа распластал его «спиной» на полу и, стоя на коленях, стал пластообразно, последовательно помещать в него предметы. Спальник, одежду, кухонные принадлежности, сваренную мамой картошку и прочее.
Мои родители родом из деревень (жертвы деревне-городского дрейфа индустриальной эпохи?): мама из-под Пионерска, папа из-под Раздолья всё той же К-ской области. Познакомились в техникуме, переехав в К…, и поженились. Сначала родился мой брат в 1969-м. Его нарекли Вадимом к страшному огорчению моего деда, маминого папы. Дед хотел, чтобы его внук непременно носил имя Игорь. Потом дедушка умер. Спустя год или два родился я, и меня, понятно, назвали Игорем.
Так во́т. Сугубо по-деревенски, мой папа – герой. Плюс токарь, рукастый парень. Но вот странная вещь: «деревенские» ребята почему-то не «фанатеют» от природы (в смысле хождения в природу, покорения природы), им подавай мотоциклы, «выжать сотенку» и прочее. И, напротив, «городские» ребята навздирают на себя многокилограммовые рюкзаки, и-и-и-и да-авай взбираться на Эльбрус какой-нибудь.
Вот и вышло то, что вышло. Пришёл я к Рудневым с тем рюкзаком. Руднев-старший взошёл в комнату, в которой я сидел благоговейно в ожидании обещанных «дальнейших инструкций» – комната уже была завалена всяким барахлом и уплотнёнными рюкзаками тех, кто приходил до меня – нахмурился. Пощупал мой рюкзак. Сказал резко:
– М-м-ммм. Да в этот твой рюкзак можно в два раза больше вещей впихнуть!
И интенсивно и искусно в минуту раздраконил всё папино старание. Поставил рюкзак вертикально, и на фокусничий манер упихнул мои вещи настолько компактно, что я подумал: «Неужели мой папа так не рукаст?» И это запомнилось навеки. Навроде опыта-осознания: одни люди делают что-то лучше других. Казалось бы, ерунда: есть рыбаки, строители, походники; а есть газовщики, агрономы, космонавты, – почему проблема, если одни в своей области управляются искуснее прочих? Но я был юн, странно юн. Одноклассники вечно подавляли меня своим брутальным превосходством, и я спроецировал эту разность и на мир взрослых.
Каждое шевеление Руднева-старшего было для меня чем-то мегазначимым. Его взгляд (или невзгляд), его слово (неслово), его движение-жест (недвижение-нежест).
Он выдержал мой юно-оценочный микроэкзамен. Руднев, отец моего одноклассника, был мужествен, хваток, умел, полубогоподобен. А также весел, сквозлив, резок и широк. Сейчас я думаю: Рудневская же альмаматерь – КЭИ; он-таки, хоть и интеллигент, а не гуманитарий. Я же – худой, молчаливый, стоящий в углу потомок токаря, читающего Горького, и экономистки, читающей Некрасова. Что со мной делать? Как со мной общаться? Ну, как минимум, просто дать понять, что рюкзак следует более компактно утрамбовывать.
Я получил урок и ушёл домой.
Поход был назначен на следующий вечер.
Я снова пришёл к Рудневым; мне был вручён мой рюкзак, и я отправился на остановку транспорта с некоторыми одноклассниками.
Лёха Бармаков. Уверенный в себе, невысокий, крепкий паренёк. Он ходил в борцовскую секцию. Никогда не шутил, был значим, неприступен, тоже как Руднев-младший смазлив, круглолиц, – мальчик-картинка. Видимо, в семействе Рудневых его хорошо знали. Это я вывел из следующей ситуации. Мы вошли в троллейбус с рюкзаками, сбросили их на задней площадке и рассортировались вдоль окон. Тут отвернувшегося к окну Бармакова Руднев-старший вдруг ухватил за бедро сзади и резко взревел крупной, злой собакой. Поразительно, но Лёха-борец не только не упал-в-обморок-схватился-за-сердце, но и даже почти не дрогнул. «Мы привыкшие», – иронично молвил он в мою сторону. Мне, как и от многого другого, связанного с этим моим первым походом, сделалось фундаментально-задумчиво: вот, Бармаков, мой одноклассник, мой ровесник, – а такой взрослый, с большими значимыми дядями на «ты»; я же такой ущербный, ка́к вот тут «вписаться в компанию»?