Игорь Бордов – Походниада. Том 1 (страница 18)

Довольно быстро я разобрался с тональностями, октавами и локацией нот (в элементарном смысле, конечно). Дело пошло́.

Мой брат Вадим отбыл на два года в армию. После него осталась гитара (сам он ленился учиться), бобинный магнитофон («катушечник») и проигрыватель пластинок («вертак») с колонками. Я был богат. На катушках от Вадима осталось: Depeche Mode – концертный альбом «101», урывки Pet Shop Boys, кое-что из тогдашней красивой иностранной попсятины, навроде Фалько и C. C. Catch, и Высоцкий. Были долгоиграющие пластинки Джо Дассена, Бони М, бит-квартета «Секрет», Высоцкого и Окуджавы. У Вовки я переписал кое-что из битлов и пост-битлов с его «миньонов».

Потом бабахнуло «Кино». Песня «Игра». Впервые я услышал её на родительской садо-огородной жатве как раз накануне 9-го класса, из советско-перестроечного радио. Я скучно-монотонно обрывал фиолетовые ягоды с колючих веток политого дождём крыжовника. И тут вдруг в нашу резиново-сапожную обывательскую полуприродную хмурь из радиоприёмника выплыли две гармоничные, сочные гитары. Я насторожился и застыл. Звучало проникновенно. И даже в каких-то нотах – пристреливающе-к-стенке. Стройность и громадность щипковой акустики с неслыханным самобытным голосом… «Прозвучала группа «Кино»», – задорно, полу-по-комсомольски объявила нежноголосая советская диджейша. «М-м-м», – прочувствованно промычал я, выпячивая вперёд нижнюю челюсть, – видимо, рефлекторно, в неведомо-слепо-невидимом подражании (бывает же орально-анальный рефлекс, отчего бы не быть цоево-подбородочному рефлексу?) Песня засела. Потом я сходил в кино «Познань» на фильм «Асса». Вид под тахикардические барабаны и басы тяжёлым взглядом сверлящего зажигалочную темноту СССР Цоя в финале фильма вбило мне бодрящий и одновременно задумчивый гвоздь куда-то недалеко от трахеи.

Затем прозналось, что на площади Октября в некоем подвальчике объявилась студия звукозаписи, и там есть новый альбом группы «Кино». Я записал. Песни «Игра», к моему огорчению, на альбоме не оказалось. Но было много другого удивительного. «Группа крови», «В наших глазах», и главное – «Закрой за мной дверь». Так и чувствовалось, что Цой с компанией бродят по тёпло-пасмурным, сигаретным улицам, нарезая неторопливые круги вокруг дома девушки-домоседки, поглядывая иногда на её окна и мягко, взглядами, уговаривая её выйти к ним под тёплый, революционный дождь. Это трогало. А фраза с тройным «на»: «посмотри на часы, посмотри на портрет на стене», – завораживала своей гармонией. В погоне за «Игрой» я решил записать и другие альбомы сей дивной группы («Битлз» в списке предлагаемых к записи музыкальных групп в том подвальчике на площади Октября на тот момент не оказалось).

Своими «Кино»-открытиями я делился с одноклассниками. Однажды ко мне пришёл Димка Васин и раз 8 подряд переслушал песню «В наших глазах», – что-то она с ним такое трудноопределимое сделала, что он всё перематывал и перематывал её в начало.

Песня «Игра» в конце концов обнаружилась на пластинке «Ночь». И ещё ряд замечательных, неожиданно позитивных вещей нашлись на раннем альбоме Цоя «45».

Однажды, в теплоте осени я прогуливался с одним скупознакомым пареньком из прошлого 8-го «Б». Он завёл меня куда-то во дворы за 97-м магазином и там, во дворах, познакомил с необычным патлатым юношей, который показал мне, как исполнять на гитаре «Алюминиевые огурцы», «Восьмиклассницу», а главное – «Игру». Я поразился сложности аппликатуры при исполнении «Игры» и, при этом, был жутко горд, что теперь я это знаю, и у меня выходит так красиво.

Потом от Лёни Бережнёва (вот он и ещё раз всплыл) я вызнал, что существует не менее популярная группа «Наутилус Помпилиус» и «стрельнул» у него запись. «Наутилуса» тоже захотелось больше (хоть и не с такой силой, как «Кино»). Однажды мы с Венчуком и компанией отправились в магазин «Культтовары» на Рабочем посёлке (район в К…) покупать мне штангу (ребята узнали, что я качаюсь и решили мне в этом всячески способствовать). Выяснилось, что и в этих-самых «культово-культурных товарах» тоже есть звукозапись. Очень простая. Стои́т стол по типу школьной парты, за ним сидит парень лет 25-ти. Перед парнем – листок, на котором синей шариковой ручкой перечислено, что у него есть. К примеру: «Depeche Mode: ̓81, ̓82, ̓83, ̓84, ̓87. Наутилус Помпилиус: ̓85, ̓86» и т. д… Названия альбомов, а также прочая уточняющая информация, к примеру, сведения о том, студийный это альбом или концертный, не предоставлялись.

Вот я и заказал наугад: Депеш – 84 и Наутилус – 85. Забирать катушки поехали с Венчуком. Был солнечный желтолиственный октябрьский денёк. Мы шли по Рабочему посёлку медленно, прозрачно, подобно падающим листьям, устремляясь постепенно к «Культтоварам». Я увидел, как Андрей напрягся: он ритмично на ходу сжимал-разжимал кулаки опущенных рук и настороженно смотрел по сторонам. Я понял, что он как будто бы почуял приближение ребят, задающих роковой вопрос: «Откуда?» Андрей сказал спокойным, ровным и одновременно каким-то неуловимо чужим, раздражённым на жизнь голосом:

– Знаешь, Гош, а хочется так иногда подраться…

Я не ответил ему. Я подумал: вот, Андрей – мой телохранитель. От этой мысли, с одной стороны, стало спокойнее, приятнее и радостнее (друг за друга и прочее), вот только я прекрасно понимал: попадись нам такие же ребята, что раза 4 меня до этого останавливали, Андрей вряд ли смог бы от них отбиться.

Но обошлось без приключений.

Я приехал домой, лёг на пол и стал слушать Депеш Мод – 84. Я надеялся, что там будет студийный вариант песни Shake the Disease, которая была на Вадимовой катушке с альбомом «101» (эта песня до сих пор – моя любимая у них), но её не оказалось. Зато была в конце вещь с эффектами клацо-щёлкающих ножниц и ритмичным дыханием смерти. Я уловил в песне фразу: «When I die тарарампампампам no-о-thing». Я решил перевести её: «когда я умру, там, куда я попаду, не будет ничего». Гораздо позже выяснилось, что вещь называлась «Богохульные слухи» и Депеши в том месте возглашали: «Я думаю, у бога есть чувство юмора. Когда я умру, я надеюсь увидеть его смеющимся».

То же, что было обозначено в студии звукозаписи фразой «Наутилус – 85», оказалось концертником с не очень благозвучным, рваным исполнением. Открывался он песней: «Я пришёл войти в те ворота, откуда я вышел». Всё это попахивало смесью инцеста и какой-то извращенческой философии. Андрей, Влад и Дима Васин, пришедшие на другой день послушать, что записалось, позабавились в своём духе над всем этим. Ещё они, как всегда, подшучивали над старушками. У меня за стеной жила добрая пожилая женщина. Но глухая, с без устали для кого-то каркающим голосом. Слышно её сквозь электрическую розетку всегда было очень хорошо. Дима Васин, приходя ко мне, всегда первым делом бросался к розетке и начинал громко разговаривать с бабушкой. Ещё мы с моего подоконника частенько прыгали на край её балкона. В тот же раз какая-то другая старушка возилась внизу во дворе с сушёным бельём на кривых вешалах. Андрей приоткрыл окно, поставил колонку в проём и включил «на полную» вот эту самую «…Откуда я вышел». Влад хихикал, Васин, подвизгивая, завывал, Андрей – беззвучно корчился на полу. Такие вот были у меня «дорогие гости»; они мало задумывались, что скажут мои соседи мне и моим родителям. Но я нисколько не негодовал на них. До сих пор у меня был только хоть и уникальный во всех смыслах, но такой сугубо-литературный Вовка Шахов, а теперь – вон сколько весельчаков, говорящих с жизнью на примитивном, бессмысленном, но таком беглом языке. И вроде все они – и вправду мои друзья. Смотри вот, – штангу мне подарили…

Качался я под «Accept». (Далее следует вставка из дневниковой рукописи «Третий Адам».) [В 80-х слово Accept писали краской на гаражах и газовых будках. Я качался под эту металлическую группу, потому что надоело быть дразнимым сверстниками за костлявость и физическую немощь. Тогда казалось, ничего тяжелее Аксепта не бывает, а подростковая задорная агрессивность вполне гармонично воспринимала все эти визги. И неплохо работало: к концу девятого класса я уже мог подтянуться несколько раз. И вот, в некий зимний день, крутится катушка с первым их альбомом (качался-то я, в основном, под пятый – Metal Heart), я стою в своей комнате, смотрю в окно на квадратный двор, а там вдруг в полусумерках повалил большими хлопьями медленный, но косой снег. И аксептщики почему-то прекратили визжать и заиграли металлическую балладу. И вошла тогда аксептовая баллада куда-то в мою душу, как будто она была растворена в этих сумерках, а тёплый, мягкий снегопад нёсся, нёсся в меня. Я вдруг отчётливо ощутил себя большим, монолитным с жизнью и природой, мудрым, с рассеянным, но при этом основательным взглядом. Я испытывал невероятный покой. Ощущения были значимы и монументальны. Впрочем, я тогда был влюблён драконово в Дину, а Дина не то чтобы презрительно пренебрегала мной, а просто и она и я понимали, что я ещё не сделался самцом и не мог слепить абсолютно ничего осязаемого из своих сильных, отчаянных, но грустных, аморфных чувств. Была обида, но тоже какая-то аморфная. Наверное, – просто на то, что Дина не собиралась ждать моего «вызревания», а зачем-то яшкалась с обычными самцами. А та снегопадовая баллада что-то как бы оформила во мне, влила каких-то вперёдподбороднутых сил. Катарсис сей ощущался мною только до конца баллады. Потом утих и снегопад. Но это же была некая незримая ступень! Как будто этап дискретного превращения размазни в жёсткую личность. Году в 2009-м, когда ещё интернет не заполонил всё пространство, но уже существовали компакт-диски, я вдруг вспомнил этот эпизод и подумал: «вот хорошо было бы сейчас послушать ту балладу». Я зашёл в музыкальной магазин, взял диск первого альбома «Аксепта» и стал переключать треки. Ни одной медленной композиции, как ни странно, там не оказалось. На днях же, в момент обдумывания всей этой концепции «музыкожизни», снова стало интересно. И я обнаружил-таки ту балладу. Ну да. Баллада. Ничего особенного. Я этих баллад, в разы более качественных и гармоничных, за все свои годы переслушал ворох. Да и вообще, «Аксепт»… Прислушался к песням на альбоме «Metal Heart». Блёкло. Вторично. Если не третично. А ведь когда-то вот это несуразие помогло тощему подростку преодолеть физическую и эротическую ущербность. И даже в некий трудноопределимый катарсис его загоняло…] Вот так, что-то чрезвычайно подобное встречалось уже здесь в описании эпизода с шиповником и окнами. Всё то же грустное прилепление к таинству жизни в отвергнуто-влюблённом состоянии.