Игорь Бордов – Походниада. Том 1 (страница 17)
Юра наклонился к Шигарёву: «Смотри, смотри!» – Юра присмеивался в своей манере, строго-брезгливогубо, с какой-то редко-всхахакивающей причудливо-весёлой злорадностью. – «Попали!»
Я думаю, Юра уже тогда стал продвигаться в направлении Дины вместо Маслухи, и, видимо, Дина пока «отбривала» его. А Юра же был гордый красавец, хорошо знающий и ценящий свою красоту. И он был злопамятен и в этом смысле циничен до жестокости. Я, к примеру, за своё любовное бессилие и отверженность мстил абстрактному пространству через уже упомянутые наутилусовы песни. Юра же предпочитал быть злым и зло-веселящимся на деле.
Я выглядывал, что происходит за тем столиком. Видно было, что Дина с Таней серьёзно напряглись. Взрослые парни говорили с ними по-деловому, едва ли не жёстко. Девочки коротко, тихо-зажато отбрыкивались.
Наша компания доела мороженое и ушла из кафе. Мне было так же противно, как в тот раз, с Четвертковым. Я знал, что бессилен, но не переставал злиться на себя. Я не мог побудить своих товарищей вместе со мной вступиться за девчонок, тем более, что девчонки на помощь не звали, и их беседа с парнями продолжала бесконечно тянуться всё в том же напряжённо-дипломатическом режиме. Я никому из друзей ещё не признавался, что влюблён в Дину: никто из них пока не был мне настолько близок. Тем более, как я понял, тот же Юра Стеблов даже ощущал для себя некую приятность в том, чтобы пустить ситуацию на самотёк. Те парни были крепкие и старше нас с виду года на три. Да, нас было больше. Но никто из нашей компании, похоже, не видел смысла вырастать стеной в защиту одноклассниц. И я ушёл с компанией. Подавленный и слабый.
Очевидно, ни в какой криминал та ситуация не вылилась, но всё же, полагаю, Дине и Тане пришлось несладко. (Я думал ещё о том, что ведь происшедшее в чём-то и их вина: все эти хождения по кафе, нестандартные наряды… Вероятнее всего, какую-нибудь Таню Яблокову из нашего класса, прямую как кол, с длинными ярко-рыжими волосами, будущую филологиню, с монотонным голосом, ровной, монотонной же походкой и направленным исключительно на школьную доску взглядом, эти же парни не задержали бы в своём поле зрения дольше, чем на одну миллисекунду. Дина же с Таней, говоря по-библейски, «
Эпизод 6. Шиповник и окна
Примерно в то время я прознал, в каком районе проживает Дина. Её обиталище сделалось «филиалом» «храма», воздвигнутого мной. Особенно на период летних каникул – ведь основное здание «святилища» она покинула, аж на три месяца.
Вот в июне меня и вынесло на М…ское шоссе. Осведомитель мой то ли сам точно не знал, то ли перепутал, но вышло так, что с той точки, где я стоял спиной к шоссе, я видел во всей красе 42-й дом по улице Пехотинской, длинную 9-этажку, в которой в реальности проживала Таня; дом же Дины был скрыт от моих глаз, – загорожен как раз Таниным домом. Я, однако, пребывал в уверенности, что смотрю в правильном направлении. Меня переполняла сладкая тоска. Были сумерки. Поле между мною и, предположительно, Дининым домом пересекали диагонально дорожки, окаймлённые кустами шиповника. В сумерках шиповник благоухал сильнее. Автомобили за моей спиной вспарывали вечернюю тишину нечасто (то был не 2023-й, а 1988-й год, – тогда по дорогам ездило не много машин; кстати, сегодня на этом поле отгрохали преизбыточно высоких зданий, шиповника там уже нет, и 42-й дом по Пехотинской с М…ского шоссе даже не видно).
Я стоял и упивался жизнью. Я привык к своей любовной тоске. Смирился с недосягаемостью возможности воплощения моей любви и был в какой-то мере самодостаточен. Жизнь волшебна. Даже то, что я отвергаем и слаб, в моих глазах мало унижало меня. Я довольствовался и даже гордился тем, что мне повезло иметь такое сильное чувство. И был уверен, что мало кому выпадает подобное. Стало быть, я – баловень Жизни.
Запах шиповниковых дорожек смешивался с сумеречной городской влагой, с электричеством окон и волшебством присутствия богини. Обоняя эту причудливую, пряную смесь, погружённый в ласкающие меня волны жизни, я долго стоял там, медленно перемещая взгляд с одного окна на другое. Вот, где-то там, в тепле тихого, таинственного электричества пребывает моя любовь. Девушка, которую я любил, могла оказаться в любом из этих окон. И её присутствие освящало весь дом, каждое его окно, поэтому перетекание моего взгляда углаживало картину, создавало монолит. «Храм» передо мной светился молчаливыми, задумчивыми огнями.
Я разговаривал с жизнью. Я не знал тогда, что не достичь чего-то – это полбеды. А может даже достижение чего-то – это нечто, могущее обернуться бедой. Жизнь нежно гладила меня электрическим ровным летним теплом, сочувствовала мне, считала своим. Мою душу переполняла грусть, но осознание себя в жизни было великим благом, и я уже тогда осознавал это благо.
3.4. Музыка. Гитара
Вовка Шахов, мой друг детства, и его старший брат Дима влюбили меня в «Битлз». И не только, – вообще, в музыку. Я тяготел к мелодичному року. Для меня «Роллинг Стоунз» всухую проигрывали битлам. Из Лэд Зеппелин я воспринимал только Stairway to Heaven. Гребенщиков мне казался странен, хотя и цеплял порой нестандартной мелодичностью. Макаревич виделся излишне простым, но и гладким, наподобие домашнего кота. Агузарова своими верхами тогда ещё в сердце не попадала.
В то время из советских окон доносились преимущественно Пугачёва и что-нибудь наподобие «Учкудук – три колодца», иногда – Высоцкий. Высоцкого я жаловал. А равно и Окуджаву, – к нему прислушивался мой папа. Порой у нас в доме оказывались пластинки (в основном маленькие – «миньоны», иногда даже гибкие, голубого цвета) с Джо Дассеном, АББА, Бони М и Далидой. Иногда цепляло: Высоцкий и Окуджава – лирикой и, пока для меня поверхностными, смыслами, а Бони М и прочие – мелодиями.
Но «Битлз» относительно всего этого ушли в далёкий отрыв: их музыка являла собой избыток совершенства, в неё как будто было засунуто всё моё светло-детское, – все красивые загадки (и тут же – с такими же красивыми разгадками), вся любовь к жизни, вся гармония – в широком и одновременно концентрированном смысле – и почти вся положительная энергия мира. При этом, Come Together я в музыкальном смысле не понимал, а вещи наподобие Because, I Me Mine и I Should Have Known Better были для меня верхом того, что вообще возможно в музыке.
Интересно, что, поскольку песни битлов (далеко не в полном количестве) были советскими редакторами раскиданы рандомно по всем этим «миньончикам», вышло так, что каждая новая для нас (меня и Вовки) песня становилась значительным событием жизни, и при этом мы не знали, на каком из оригинальных альбомов «Битлз» она изначально помещалась. Однажды Максим Караваев, Вовкин одноклассник (ныне – мой пациент на терапевтическом участке, церковный певец, – я продлеваю ему ежегодно группу инвалидности по поводу рака яичка) одолжил Вовке на один день бобину с песнями «Битлз». Нам же к тому времени был известен в полном объёме только альбом A Hard Day's Night (всесоюзная фирма «Мелодия» соизволила-таки издать его в 1986-м году вместе с странной сборкой под названием «Вкус мёда»). Вовка примчался ко мне слушать. Видимо, то, что было на той Караваевской бобине, представляло собой сборник синглов-хитов, преимущественно не вошедших в альбомы. Тогда мы впервые услышали Love Me Do, From Me To You и Hey Jude.
В другой раз – это случилось именно летом 1989-го – Мишка Шигарёв вручил мне магнитофонную кассету: он нашёл её, бесхозную, в поезде; на ней карандашом было написано по-русски: «Битлз». Шуга (таково было прозвище Мишки) вспомнил, что я – битломан, и одарил меня. Тем же вечером я рванул к Вовке Шахову. Мы поставили кассету. Знакомые нам на тот момент песни почти не встречались. Звучание казалось вовсе не похожим на A Hard Day's Night: слишком уж было всё разнообразно и странно. Вовка тем не менее настаивал, что данная запись – нечто собранное из ранних альбомов «Битлз». Позже, однако, выяснилось, что на той кассете был целиком записан «Белый альбом», выпущенный битлами в 1968-м, примерно за год до их распада.
Или, вот, Вовка писал мне в деревню: «Услышал новую песню «Битлз». Называется «I, I, I Love You». Но песни с таким названием у «Битлз» не было. Вовка на слух вычитал название из того, что пели битлы. Композиция же на самом деле называлась «Ask Me Why».
Так мы и гадали. В К… тогда не существовало студий звукозаписи. Не было ни Shazam, ни Internet. Был только магазин «Грампластинки» на улице Волжской, в котором торговали концертами скрипки с оркестром какого-нибудь Вивальди и записями ВИА «Песняры». И ещё был журнал, кажется, «Ровесник», в котором в некий момент стали печатать по одной песне «Битлз» в месяц, с нотами и текстом. Шахов пытался с свойственной ему наивно-залихватской бравадой исполнять незнакомые композиции по нотам, но получалось не по-битловски, а по-шаховски.
Однажды я попросил Вовку научить меня игре на гитаре. Дело, при наличии слуха, оказалось не таким уж затейливым, а при этом – захватывающим и для самоутверждения чрезвычайно полезным. «Главное», – сказал Шахов, – «упорство, чтобы наработались мозоли в нужных местах на пальцах. А переставлять аккорды довольно быстро научишься». Мы начали с битловской песни Good Night. Вовка до максимального минимализма упростил для меня аккорды, так что чаще всего достаточно было зажимать одну лишь первую струну, поочерёдно на 2-м и 3-м ладах. И я зажимал, переставлял пальцы, морщась от режущей боли: ля-септ-мажор всё же приходилось брать на первом ладу, и, чтобы он звучал, вжимать струну в гриф требовалось немилосердно. Пытая меня, гитара благоухала сладкой вечностью лакированного дерева и как будто вопила в моё дилетантское ухо, что для подобных мне неумёх она – недотрога и слишком горда. Good Night в таком странном, урезанном исполнении получалась слишком уж простой, но всё же это была она – колыбельная, сочинённая Ленноном, которую дали промурлыкать монотонноголосому Ринго. И это нажимало клавишу горделиво-детской радости во мне. (Ещё, примерно в то время, моя сентиментальность решила, что если нам с моей возлюбленной – возможно, это даже будет Дина – суждено отправиться впервые в брачное ложе, я вначале исполню для неё Good Night под гитару.) Вовка дал мне задание на дом: выучить что-то элементарное из «Машины времени». Показал 5 аккордов, щипковый бой и благословил.