Игорь Бондаренко – Astrid (страница 3)

— Вот именно. В шпионском! — подчеркнул Дойблер. — А у всякого шпионского фильма есть конец, фрау Ларсон. Счастливый или трагический.

— Я больше люблю счастливые.

— Я не уверен, что конец вашего фильма будет счастливым.

— Почему, господин Дойблер? — стремясь сохранить беззаботный и чуть наивный тон, сказала Астрид.

— Потому, — все так же медленно и раздельно, как школьный учитель, которому надоело повторять одно и то же, продолжал эсэсовец, — что все у вас получается очень гладко. А я мог убедиться, и не раз, что люди, у которых на словах все получалось гладко, плохо кончали. Очень плохо, фрау Ларсон.

— Но ведь все, что я говорила, легко проверить.

— Конечно. Так беспардонно врать вы бы не стали. В ваших словах, наверное, есть доля правды.

— Я бы просила вас, господин Дойблер, выбирать выражения. Не помню, чтобы кто-нибудь из моих знакомых говорил мне — «врать».

— Я не ваш знакомый, фрау Ларсон! — не выдержав, рявкнул оберштурмфюрер. — А офицер контрразведки. А вы — подозрительная особа, задержанная в полосе военных действий германской армии. Без всяких документов к тому же, где ваш паспорт?

— У меня нет паспорта. Когда началась война, у меня взяли подписку о невыезде из Ростовской области, а паспорт отобрали. Взамен выдали удостоверение.

— Где удостоверение?

— Осталось в Ростове, в моей квартире.

— Кто отобрал у вас паспорт?

— НКВД.

— Значит, вы преследовались большевиками, какой ужас? — снова стал ерничать Дойблер.

— Напрасно вы говорите со мной таким тоном. Я надеялась встретить какое-то понимание, а вы… Вы просто… просто бессердечный чиновник! Издеваетесь надо мной! Кричите на меня! Вы говорите со мной, как с государственной преступницей! Известны ли вам такие слова — «презумпция невиновности»[4]?

— Довольно! — Дойблер стукнул кулаком по столу. — Я не для того здесь, чтобы слушать ваши нотации. Скажу вам, фрау Ларсон, что я начал уже почти верить вам, но когда вы заговорили об НКВД, о том, что вас преследовали… Посмотрите на себя! Вашим «товарищам» из НКВД надо было одеть вас попроще. Это пальто, шляпа… Вам, видно, неплохо жилось при большевиках.

— Большевики здесь ни при чем, — спокойно сказала Астрид. — Родственники присылали мне деньги. Изредка, правда, но присылали. Я купила это пальто в Торгсине.

— Что такое Торгсин?

— А вот это вам, офицеру контрразведки, специалисту по русским делам, — не без издевки произнесла Ларсон, — следовало бы знать. Торгсин — это закрытый магазин, где можно купить все на золото или валюту.

— Кто ваши родители?

— Отец владелец паровозостроительного завода. Мама… Просто мама.

— Значит, ваш отец плутократ[5]?

— А как вы называете у себя Флика или Тиссена?

— Это командиры производства, подчиненные фюреру, — назидательно произнес Дойблер и спросил: — Как же вы, дочь фабриканта, заводчика, богатого человека, решились оставить свою страну, родителей и поехать в коммунистическую Россию?

— Вот это мне будет трудно вам объяснить, господин Дойблер. Если я вам скажу одно слово — любовь, то это, наверное, будет для вас пустым звуком.

— У вас есть дети?

— Да, дочь.

— Сколько ей лет?

— Пять.

— Где она?

— Надеюсь, в Ростове.

— С кем она там осталась?

— С домработницей.

— У вас была домработница?

— А что вас удивляет? Многие ответственные советские работники имеют домработниц.

— Ваш муж был ответственным работником?

— Он был высокооплачиваемым специалистом и занимал ответственный пост в управлении железной дороги.

— Он был членом ВКП(б)?

— Нет.

— И занимал ответственный пост?

— В народном хозяйстве работает много представителей старой беспартийной интеллигенции. Большевики нуждаются в специалистах и хорошо им платят.

— В «народном хозяйстве», — усмехнулся Дойблер.

— Так, по крайней мере, это называется. Я слышала, что Гитлер в Германии тоже строит социализм?

— Социализм нашего фюрера совсем не похож на социализм большевиков.

— Всякий социализм это утопия.

— Вот как? — в глазах Дойблера появилось неподдельное любопытство.

— Лучшее, что есть в социализме, это идеи, заимствованные из христианства, а фюрер, насколько я знаю, не жалует религию, — сказала Астрид.

— Фюрер не жалует зловредных попов. Они попросту ему не нужны. Он напрямую общается с Богом.

— Хотела бы я посмотреть, как он это делает?

— Не забывайтесь, фрау Ларсон.

— А что я такого сказала? — невинно спросила Астрид.

— Мы несколько отвлеклись. Что вы делали в Таганроге? Ведь поезд, в котором вы ехали, шел из Таганрога?

— Это пригородный поезд. Я ездила в деревню. Хотела достать продуктов.

— В Ростове голод?

— Не то что голод, но карточки почти не отовариваются.

— Вы работали где-нибудь?

— Да. Я работала в «Интуристе». Но как только началась война, никакой работы для меня не было. Нас «бросали» то на картошку, то на кукурузу, то на рытье окопов.

— Что значит — «бросали»?

— Это такое специфическое русское выражение. «Бросали» — значит, посылали на работу. На прорыв.

— Говорят, в революцию все комиссары и комиссарши ходили в кожаных тужурках. Это правда? — неожиданно спросил Дойблер.

— Уж не приняли ли меня ваши солдаты за комиссаршу? — вдруг, как бы догадавшись о чем-то, спросила Ларсон.

— Признаться, мне сначала так и доложили: с поезда сняли комиссаршу. Она — в кожаном пальто.

— Вот, оказывается, почему вы так заинтересовались мной.

— Вот именно, вот именно, фрау Ларсон. И завтра мы продолжим с вами разговор. Пока вас проводят в помещение, где вы сможете немного отдохнуть. Сами понимаете, это не отель. Это просто хата, как здесь говорят. Но на войне, как на войне.