Игорь Белодед – Утро было глазом (страница 28)

Звенели трамваи, фонари сиренево зажигались над головой, искры выбивало из токоприемника, желтые такси обросли ржавчиной и охрой, в парках листва посинела, и они сидели в бистро, ели манты и чебуреки размером с ее ладонь (их здесь называли чебурята) и говорили о будущем, которое так и останется для них разговором о счастье, чём-то щемящем и томно-страстном, что так приятно будет вспоминать в старости, – оттеняя этими воспоминаниями мысли о скорой смерти и теша себя мнимой надеждой, что жизнь могла тогда пойти по-иному, как будто вообще эта жизнь может идти по-иному.

Она проводила его до гостиницы, и только он хотел предложить через приложение заказать ей машину, она решительно взяла его руку и повела в вестибюль. Тяжелые ключи с брелоком вроде уменьшенных тетраподов, которые они видели сегодня в речпорту по краям волнореза, медленное свечение кнопок лифта – отсутствие третьего этажа на наборе – отчего так? «Неужели что-то сейчас произойдет, а как же свадьба?» – Алексей вдруг вспомнил о нравственности, что-то запротивилось в нем неминуемому, но тем слаще – до дрожи – было сжимать ее маленькую руку, смотреть на рыжую челку, в пронзительные – как сентябрьское небо – глаза, склоняться над ухом, шептать ей о том, какая она вся воскресно-осенняя.

Целовать ее он начал прежде, чем она скинула, разметав по номеру, свои цветастые ботинки, шершавое на ощупь пальто, тугие чашки бюстгальтера, он задрал ей водолазку, обеими руками прикоснулся к маленькой груди, указательными и большими пальцами тронул соски, что-то зазвенело и упало, руки их соединились, Алексей промахивался с поцелуями то в щеки, то в затылок – мелькнула мысль: «Так целуют солнце», – что-то с шерохом задело его колени, спускаясь с ее ног, треснула резинка; «Господи, как она молода, господи… за что мне это?» – и кто-то, не он, – простонал: «Лера…» – и это мгновение – счастливее мгновения не будет в его жизни – он захотел всем сердцем поместить в основу времени, спрятать за пазуху, скрутить вокруг него нити времени, чтобы укрыть от забвения, от сосен, которые растут из вспухших трупов, из мягкости и мокроты, что ниже и ниже… При свете огромной луны он смотрел на ее извивающуюся спину, пушок на ее спине стал призрачным – как мелкий ягель – или, скорее, осенняя паутинка; бедра по-прежнему узкие, – и было безмерно возбуждающее в том, что она выходит через неделю замуж, – и что-то грустное и бесповоротное, что-то порочное и в порочности своей невинное, потому что было видно, что мужчин у нее было немного, и что, быть может, он… Когда все было кончено, она уснула на его руке, а он как сумасшедший гладил ее по плечам и локтю, больше умиленный ею, чем влюбленный в нее, зарывался в ее огненные волосы и говорил что-то шепотом, который он сам не мог расслышать.

На рассвете, спохватившись, Лера резко открыла глаза, вскочила, стала собирать разрозненную одежду по полу.

– Куда ты?

– Я не могу вот так оставить мужа… Я плохая-плохая.

«Что он вообще такое, как не пятый персонаж?» – подумал Алексей и отвернулся к стене, когда она в порыве стыдливости попросила его не смотреть за тем, как она будет одеваться. И снова приступили воспоминания о том дне – почти год назад, и пепельный свет показался тем же самым, разве что недоставало звонка отца, его щетинистого рта, стеклянных глаз…

Лера поцеловала его в лоб и быстро выскочила из номера, так что в первое мгновение он оскорбился, но затем на него навалилась такая тоска, будто кто-то, сидевший внутри него последние лет тринадцать, снова вырвался на свободу. Алексей дернулся к сотовому, осознал, что так и не взял у нее номер, затем надел штаны, и надевая, вспомнил ее имя – Лера Вулан, в приложениях попытался ее найти – и не нашел – как же так? Как это по-мещански глупо выходит, бежать-бежать вслед за ней – немедленно! – и вдруг он ощутил, что именно сейчас готов ей сделать предложение: никогда, ни на ком он не хотел жениться, а тут что-то надорвалось – и разбросанные по ворсистому полу три бокала, – и город – господи, в который уже раз! – и его одиночество, взявшее разбег к самому рассвету, – бежать за ней, бежать изо всех сил! – пока есть возможность вернуть ее, сказать ей, что он любит ее, как мальчишка, так безнадежно, как никого не любил в Москве, разве что в городе их юности, – и больше никто ему не нужен, никакой клочок земли, – и волосы у нее как волосы матери-утопленницы, – и какие – черт подери! – какие красивые у них будут дети.

Он снял трубку и набрал внутренний номер гостиницы, кто-то сонный и неизвестный откликнулся на «алло».

– Да, девушка, только что. Не видели? Нет?

Что-то шуршаще-недовольное послышалось в ответ.

– Я хотел, хотел бы… Знаете что? Принесите мне виски в номер. Да, сойдет. Целую бутылку. Да, тринадцать-ноль-один.

И он сел в кресло – напротив перерытой постели – и принялся ждать свой заказ.

Ее имя из второго столбца в первый – он переместил через несколько лет, а еще лет через пять он сидел в двухместном купе поезда Москва – Петербург, перелистывал газету, на первой странице которой было выведено рогатое лицо в золе, а заглавие гласило: «Демон деноминации», – и вспоминал свою молодость. Вспоминал он и о тринадцатилетней девочке из Калуги, и о ком-то еще, вспоминал он, разумеется, о Лере Вулан, и вся жизнь его казалась хоть и полной смысла, но прошедшей почти бездарно, без единой вспышки, без вдохновения и любви. За ним числился один неудачный трехгодичный брак, пара женщин, с которыми он жил по паре лет, но эти склонности были именно склонностями и влечениями, не было в них ни глубины, ни достоинства, мелкие содрогания плоти, совместное бытование, непременно Италия два раза в год, подмосковные пикники, выпадающие волосы, стреляющая поясница, воспаление почек, смерть отца и повисший на его шее единокровный брат, который в этом году должен поступить в университет – при его содействии и своем старании.

Газета шуршала, экран над головой беззвучно вспыхивал, в нем проносились поезда и вагоны – красные и серые, и вдруг Алексей поймал себя на мысли, что все эти движения-раздвижения убивают его, что впереди, кроме сорокапятилетия, а потом пятидесятилетия и шестидесятилетия, его ничто больше не ждет, – жизнь клонится к смерти – и он сам открыл ей щеколду когда-то давно, так – что уже не помнил. И впервые с той поры он подумал, что оставшуюся половину жизни он бы отдал за то, чтобы стать другим человеком – настолько другим, что и себя он бы пожелал не знать.

Ливмя лил ливень, перрон почти опустел, слышались вялые переклички носильщиков, а огромный фонарь, висевший под навесом, бил сияющей, белобородой луной прямиком в стекло. Алексей щурился, выпрастывал из газеты правду, растягивал ее на дыбах своих рук и про себя повторял: «Хоть бы никто не пришел на соседнее место, хоть бы никто…»

В проходе послышались шаги, дверь в отделение отодвинулась, и на пороге показалась маленькая рыжеволосая девочка лет пяти, она держала перед ртом покусанное яблоко и что есть силы – страстно-ненавистно – смотрела на Алексея.

– Проходи, что же ты стоишь? Это твое место?

Девочка, одетая в черный бутафорский плащик, повернулась к нему боком, и тут он увидел, что из красных волос ее растет белый розан.

– Так что же ты?

Над девочкой возникла женщина лет тридцати – настолько красивая, что Алексею стало жаль самого себя, он бы в жизни не подумал, что чужая красота, тем более женская, способна довести его до жалости. На ее голове была огромная широкополая шляпа, с которой стекали капли дождя, и даже эта уродливая шляпа, казалось, была выбрана ею, чтобы хоть как-то приглушить ее красоту, удушить чужую женскую зависть.

– Это ваша дочка? – спросил Алексей – и застыл на месте. Женщина сняла шляпу – быть не может, – и пароходы, и багажные ленты, и застывшее в сосновых сучьях солнце…

– Алексия! Алексия! – Сердце Алексея дрогнуло. – Иди поздоровайся со своим тезкой, он и твоя мама – земляки.

Девочка нехотя сделала полукниксен, Алексей отпрянул к окну и только и мог проговорить:

– Я… я…

– Мама, а кто такие земляки? Какие-то пауки?

В купе немедленно стало тесно, какая-то женщина внесла вслед за Лерой Вулан и ее дочерью чемодан, поезд незаметно тронулся, – и огромная луна упала на перрон где-то за их вагоном. Подрагивало и позвякивало, вопреки ожиданию, Алексей ехал не только в одиночестве, но в купе оказалось еще три человека. Скоро показалась проводница в красной шапке и сером жакете, и Лера сказала ей:

– Вы знаете, я не стану меняться местами, поеду в этом вагоне, а дочка поедет с Дианой, – как будто и Алексей, и проводница знали и принимали как само собой разумеющееся Диану – то ли няньку, то ли гувернантку.

Проводница спросила об ужине, разорвала поросячьего цвета билеты и прошла к другому купе.

Лера Вулан сказала: «Диана, давайте я провожу к вам Алексию», – девочка хрустнула яблоком, глядя на Алексея, и как будто протянула его на ладони, затем улыбнулась и покатила яблоко по тыльной стороне руки, где-то у локтя яблоко поймала Лера и, покачав головой, произнесла: «Хватит уже фокусов, хватит!» Лишь спустя пару минут, когда втроем они вышли из купе, Алексей ощутил, что он находится в одиночестве. Лбом он прижался к стеклу, он не знал, как себя вести с Лерой Вулан, что говорить, следует ли намекать на их связь, что была восемь лет тому назад, но почему – почему? – она не оставила в купе с ним Диану, а сама не пошла вместе с дочкой в другой вагон? Почему захотела вернуться обратно? О чем он – постаревший, посатаневший, потерявший добрую половину волос, – будет говорить с ней: о том, что когда-то не пошел вслед за ней, не остановил ее, не оставил в номере, не постучал в соседнюю дверь? Лбу было холодно, а за окном уплывал великий город – не их город, но чета и Ниневии Ассирийской, и Сузам Персидским, и Антиохии Опустошенной, чета умершим городам, ставшим пустынями, – равновеликий Вавилону, превосходящий Вавилон по числу жителей и запасов, – и поезд мчал его – советника в казначействе, его бывшую любовницу, ее дочь и воспитательницу – в другой великий город, что не станет пустыней, но будет затоплен вовек и пожран могильными соснами, что сучьями своими останавливают течение звезд, и солнца, и луны…