Игорь Бахтин – КОМПРОМАТ НА СОПРОМАТ (страница 4)
И однажды его осенило! В голове ярко вспыхнуло: «Логинов! Скотина! Да он же меня за нос водит, за дурака держит! Прикалывается! Он всегда был мастак по части розыгрышей. Ну, мерзавец, ну, подлец, как я раньше не догадался! Фиаско приколиста будет страшным. Будет и конец дружбе! Я, в конце концов, следак и сам могу «разводить» людей. Знаю, знаю, как его вывести на чистую воду! Напишу это слово сам, отнесу своё творение Логинову и попрошу сличить его с прежними автографами. И если он мне скажет, что оно совпадает по почерку с прежними словами, получит он от меня по первое число».
В девять утра он стоял у двери кабинета Логинова с листком бумаги, на котором он написал ненавистное слово.
– Вот, – сказал он, – представляешь, в почтовый ящик бросили. Прямо-таки, лоховская эпидемия какая-то. Егорушка, сравни с моими прежними материалами, пожалуйста.
Логинов устало и грустно глянул поверх очков на Протасова.
– Ты бы завязывал, Борис, с этой галиматьёй. Крыша может съехать, она и у меня уже съезжать начинает.
Но Протасов насел на друга и тот пообещал ему, что сделает всё через пару дней. Через два дня Логинов положил на стол перед Протасовым лист бумаги, с коротким резюме: «Все 586 слов написаны одной рукой».
Протасов прочитал и расхохотался. Погрозив Логинову пальцем, он весело проговорил:
– Вот ты и попался! Козёл же ты, Егор, редкостный! Тебе, что делать нечего? Долго ж ты надо мной стебался! Последнее слово писал я! Вот этой самой рукой два дня назад на своей кухне. Хороши шутки – друг называешься, забудь, что мы знакомы.
– Делать мне нечего, Боря. Факты – упрямая вещь, – ответил Логин. – Тебе, Боря нужно отдохнуть. Развеяться. Съездить в тёплые края. Ты устал.
– В тёплые края говоришь? Совершеннейшая ты скотина, Логинов, – закричал Протасов и, разорвав резюме, швырнул клочки бумаги вверх к потолку. Выбежал он из кабинета друга совершенно взбешённым.
А дома его ждало сильнейшее потрясение: на его новенькой металлической двери, облицованной под светлый дуб, чёрным маркером кто-то вывел проклятое слово. Протасов простоял перед дверью целую минуту, иступлённо бормоча: «Подлецы, подлецы, подлецы – это вы наипервейшие лохи, мерзавцы и трусы!»
Чтобы оттереть слово пришлось смочить губку ацетоном, после чего на месте слова осталось серая прогалина, портившая вид новенькой двери. Четыре рюмки водки свалили Протасова на диван. Он забылся тяжёлым и беспокойным сном.
В три часа ночи его, будто пружиной подкинуло. Дико ныла голова, через минуту он понял, что в этом виновата не только водка: за стеной его квартиры слышались дикие крики, ругань, плач детей. Протасов недавно поставил соседу пьянице и дебоширу на вид, что он не потерпит его выходок, и если он, ещё хоть раз, услышит такого рода свару за стеной своей квартиры, он примет суровые меры. Зная, что Протасов слов на ветер не бросает, месяца на три сосед утихомирился – и вот…
Протасов долго звонил в соседскую дверь. Когда дверь, наконец, открылась, расхристанный пьяный сосед, долго изучал лицо Протасова, и, сказав: «Отвалил, лошара», захлопнул перед его носом дверь.
Протасов нашёл в столе чёрный маркер и аккуратно вывел на двери соседа жирное –
После он, влекомый непонятным порывом, исписал этим словом двери квартир со своего шестнадцатого по третий этаж.
На третьем этаже, зашипев: «Что ж ты делаешь, лошок!» – его схватил за руку крепкий мужчина в пижаме.
– От лошары слышу! – расхохотался ему в лицо Протасов.
Мужчина занёс кулак для удара, но Протасов ещё не утратил милицейских навыков. Он перехватил руку мужчины, вывернул её на излом. Мужчина истошно закричал. Вышли люди, скрутили Протасова, вызвали милицию.
В милиции, в той самой, в которой он много лет прослужил, его часик подержали для приличия в закрытой комнате, после напоили чаем с печеньем, покорили немного. Его уже решили отвезти домой, но он попросился в туалет. Возвращаясь из туалета, он маркером, который у него не догадались изъять, жирно вывел на двери начальника милиции проклятые три буквы. Маркер у него отобрали и вызвали скорую.
На следующий день Логинов пришёл в психиатрическую больницу проведать друга. Он говорил с главврачом и тот сказал, что Протасову ещё нескоро придётся покинуть гостеприимные пенаты больницы.
– Нельзя ли мне увидеть его? – попросил врача Логинов.
– Да ради Бога, – согласился врач. Только не давайте ему ничего пишущего. У нас здесь сплошные лохи-графоманы. Один каждый день в Европейский суд пишет, требует с Чубайса 799900012 евро моральной компенсации за обман народа. Шельма, точно как высчитал! Другой мемуар про Горбачёва строчит, доказывает, что «меченый» был агентом ЦРУ, третий, пишет письма Пан Ге Муну с одной фразой: «Миру – мир, ёш твою тридцать девять». и подписывается Михельсоном Львом Ароновичем, хотя он Иванов Иван Иванович. Ваш, тоже фрукт, ходит тихо и у всех просит фломастер. Зуд у него писательский.
Логинов говорил с Протасовым в коридоре. Тот просил у него карандаш или авторучку, не получив ничего, погрустнел и на все увещевания друга согласно кивал головой. Логинов просил его образумиться, вернуться к нормальной жизни.
Следующие две недели Протасов ходил по больнице, блаженно улыбаясь, слушая, присматриваясь, а после напросился к главврачу.
Вальяжно усевшись в кресло, он поведал ему о жутких нарушениях творящихся в его скорбном заведении, о которых тот, само собой знал лучше него. Больной не больной, но «следак» он и в больнице «следак». Протасов открыл нарушения, которые прямо попадали под статьи уголовного кодекса. В своей скорбной епархии главврач поставил дело на рыночные рельсы. Среди больных было немало людей здоровых, закоренелых преступников «косивших» под ненормальных. У этих был отдельный рацион, спиртное сигареты и телефоны. Всё это было, конечно же, не «за так», да и сами эти «больные» не таились, бахвалились, что скоро со справкой из «дурки» они выйдут на волю. Кроме всего, неплохие денежки имел главврач и с призывников, которых сердобольные мамаши и папаши с деньгами отмазывали от службы. Было и банальное воровство, недовложение продуктов в блюда, побои и много чего противного сердцу Протасова.
Главврач выслушал Протасова и, криво ухмыляясь, вызвал санитаров. Когда те скрутили совсем не сопротивляющегося Протасова, он приказал:
– Вколите этому лоху настоечки смирительной.
Вкололи. Протасов пять дней не мог ходить, поднялась температура, начался жесточайший и болезненный понос. Когда он оклемался, выкрал у плотника, чинившего окна, гвоздь и дверь кабинета главврача украсилась весьма неприятным для него словом. Вкололи «настоечки» три раза. Больше Протасов не бастовал.
Выпустили его через полтора года неузнаваемо постаревшего, бородатого, седого. К двери своей квартиры он подошёл с пакетом, в нём лежали яйца, масло, кусок сала, помидоры и хлеб. Его будоражили радужные мысли о ванной, яичнице на сале, теплом шерстяном халате. Однако попасть в квартиру не получалось: ключ не открывал дверь. Дверь была та же, но замок, по всему, был другой.
Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге возник моржеподобный мужчина в кальсонах, а за его спиной «моржиха» с бананом во рту.
– Те чё надо, лошара? Нажрался, хату не можешь свою найти? – процедил мужчина, окидывая Протасова презрительным взглядом.
– Я собственно… домой пришёл, – промямлил Протасов.
–Чё?! – мужчина повернулся к моржихе и расхохотался, – он, домой пришёл, Тань?!
– Это моя квартира, я был в больнице… вот вернулся, – сказал Протасов, предчувствуя с тоской, что всё это он говорит впустую.
– Эту квартиру мы купили год назад, – пропищала «моржиха». – Хозяин этой квартиры умер, а наследников у него не было. Наш юрист проверял все документы.
– Да нет же! Здесь произошла какая-то ошибка, – безо всякой надежды пробормотал Протасов.
– Умер, я тебе говорю. Умер хозяин этой квартиры, умер, – моржеподобный побагровел, развернул Протасова за плечи и, дав ему крепкого пинка, захлопнул дверь.
Из парадной Протасов вышел, сгорбившись, со слезами на глазах. Очнулся он только тогда, когда оказался у кладбищенских ворот.
Потоптавшись у калитки, он вошёл в кладбищенский двор, в центре которого высилось здание администрации, перед которым стояли ряды дорогих иномарок.
Был тихий и тёплый июльский день. Раскидистые ивы клонились над могилами, где-то куковала кукушка, щебетали птицы, воздух был чист, пахло свежескошенной травой. Всё здесь было ухожено, чувствовалось, что здесь уважают порядок и есть хозяин.
Протасов вдруг вспомнил, что на этом кладбище похоронена его жена, а он уже более двух лет не был на её могиле.
Он взволновался и, оглядевшись, засеменил по посыпанной кирпичной крошкой дорожке. Ему нужно было обойти здание администрации, но когда он поравнялся с ним, его окликнул человек с сигаретой во рту, стоящий на крыльце здания:
– Не понял я! Николаич, ты? Какими судьбами? Век тебя не видел. Если гора не идёт к Магомеду – Магомед идёт на кладбище? Ты чего такой понурый?
Протасов узнал Кротова, директора кладбища. Когда-то в 1993-ем году в самый пик разгула бандитизма, у него выкрали дочь. Требовали крупный выкуп, грозя отрезать ей пальцы за просрочку платежа. Кротов обратился за помощью к Протасову, а тот лихо раскрутил это дело. Дочь вызволили из плена, похитителями были люди Лёньки Мороза, крутого и жестокого мерзавца, наводившего ужас на торгашескую братию. Вознаграждения с Кротова Протасов не взял, на что Кротов сказал ему: