Игорь Атаманенко – Контора идёт по следу (страница 33)

Таким образом, к моменту получения высшей в своей карьере должности президента Академии наук СССР у Богомольца была своя годами вскормленная и взлелеянная когорта ученых. Они-то и работали на него. А он, ничтоже сумняшеся, присваивал плоды их труда, выдавая за свои. Ну, посудите сами, может ли физически один человек проявить себя в стольких направлениях и отраслях медицины?

Всё бы продолжалось так же хорошо, как началось, если бы не одно «НО». Дело в том, что по прошествии пятнадцати лет после знакомства с мессией с Украины, Сталин стал терять терпение — ему в то время было уже шестьдесят пять — поэтому он распорядился, чтобы Берия приставил к Богомольцу надежных агентов из числа научных сотрудников с кандидатскими и докторскими степенями, которые могли бы, во-первых, разобраться в проблематике. Во-вторых, — что важнее — дать ответ, насколько близок академик к производству пресловутой панацеи — эликсира долголетия.

Деятельность Богомольца даже без указания вождя находилась в поле зрения Лаврентия Павловича, — он и сам был не прочь пожить сто пятьдесят лет, припав к чудодейственному источнику, — поэтому Берия втайне от вождя давно уже внедрил в Институт свою личную агентуру, обремененную разными степенями и званиями. Инфильтрация энкавэдэшных осведомителей на секретный объект носила необратимый характер и никогда не прекращалась. Вопрос лежал в другой плоскости.

Главе Наркомата внутренних дел почему-то никогда не приходило в голову использовать научные достижения сверхсекретного НИИ в целях обеспечения государственной безопасности.

Теперь же, после высочайшего повеления вождя, вникнуть в деятельность засекреченного коллектива «алхимиков» у Берии были развязаны руки. Тайны Богомольца, в которые формально мог быть посвящен только Сталин, становились автоматически и его, Берии, достоянием. Он со спокойной душой мог проводить отбор научных разработок, необходимых для нужд своего ведомства.

Это сулило богатейшие перспективы: не беря Институт геронтологии на и без того перегруженный баланс подчиненного ему наркомата, можно было основательно поживиться за счет творческого потенциала коллектива ученых, пополнив, таким образом, арсеналы спецлабораторий НКВД оригинальными научными открытиями.

Теперь, получив от вождя одновременно и индульгенцию, и карт-бланш, надо было постараться как можно дольше удержаться у этой груди-кормилицы, не выпускать изо рта ее живительного соска — Института. Да что там рот! Надо впиться в него зубами, всей челюстью, а высосав до последней капли все самое ценное, представить дармовое приобретение результатом неустанного труда и поиска технарей из НКВД!

…Взвалив на себя непомерную ношу, Богомолец пренебрег заповедью всех врачей: «Лучше воробышек в руках, чем “утка” под кроватью».

В 1946 году он неожиданно занемог, слег в постель и умер. Было ему тогда всего 65 лет.

Когда об этом доложили Сталину, он, неспешно раскурив трубку, только и сказал:

— Вот жулик! Всех надул!

— После смерти Богомольца встал вопрос: кто ответит по долгам покойника? Ответ нашел товарищ Берия, предложив включить Институт в систему НКВД.

Сталин не рискнул отдать во владение вышедшему из доверия соратнику весь Институт. Он еще надеялся, что найдутся среди учеников и помощников Богомольца честные и порядочные люди, которые смогут сделать реальностью обещанный их шефом «прожиточный минимум» в сто пятьдесят лет.

Сошлись на том, что в ведение Лубянского маршала перейдут несколько лабораторий, работа которых не связана напрямую с проблемами долголетия.

Свой выбор Берия остановил на двух, по его мнению, наиболее перспективных лабораториях, ученые которых занимались совершенно экзотическими, с точки зрения здравого смысла, исследованиями…

Именно Лаврентий Павлович быстро нашел им практическое применение, заставив работать на госбезопасность СССР. Н-да…

Розенталь на секунду умолк, пытаясь справиться с охватившим его волнением. Затем вдруг вскочил с кресла и, опустив голову и что-то бормоча себе под нос, засеменил по номеру.

— Что с вами, Аркадий Соломонович? — встревоженно спросил Олег.

— Нет-нет, ничего…

— Но вы чем-то взволнованы, я же вижу, Аркадий Соломонович!

— Видите ли, Олег Юрьевич… Мне трудно это объяснить, а вам трудно это понять… Мы жили в разные эпохи, но дело даже не в этом…

— Тогда в чем? — подозревая какой-то подвох, вкрадчиво спросил Казаченко.

— Дело в том, что мы с разных дистанций видели одних и тех же людей, и оценки, которые мы с вами им даем, не могут не разниться… Я видел и знал их вблизи, вы узнали о них по прошествии целой эпохи… Думаю, что не всегда верна формула, которую вывел Сергей Есенин:

Лицом к лицу Лица не увидать. Большое видится на расстоянье.

Олег неотрывно смотрел на мечущегося по номеру Розенталя и напряженно пытался понять, что могло вывести его из равновесия? Наконец, так и не найдя объяснений эмоциональному всплеску профессора, решил дать ему выговориться.

— Может быть, я начал слишком эмоционально, слишком отвлеченно… Но вы, Олег Юрьевич, должны меня понять! Я — дитя своей эпохи и воспитан на ее священных идеалах. Времена изменились, и сегодня вы их таковыми не считаете и даже отказываете им в священном статусе. Более того, вы их — наши идеалы — втаптываете в грязь! И дело не в том, что изменились времена, нет! Уж поверьте моему опыту: не бывает плохих времен — бывают плохие люди!

— Простите покорно, Аркадий Соломонович, что осмелился прервать ваш полный патетики монолог, но не могли бы вы конкретизировать предмет обсуждения? В противном случае вы будете напоминать мне Дон Кихота, воюющего с виртуальными ветряными мельницами… Вам не кажется, что вы спорите не со мной — я ведь даже не успел высказать свою точку зрения… Я даже не знаю, по какому поводу мог бы ее высказать… Вы спорите с кем-то, чьи аргументы вам хорошо известны… Поймите, я не ясновидящий, я не знаю ни того, кто вывел вас из равновесия, ни его аргументации!

— Да, пожалуй, вы правы… Меня прорвало, и я стал дискутировать с самим собой… А сейчас…

Розенталь обреченно махнул рукой, присел на краешек кресла и смиренно произнес:

— А сейчас я вижу, что вся моя энергия, что называется, «ушла в свисток»… А так хотелось выступить в роли защитника…

— Защитника? Кого? — осторожно, чтобы невзначай не вспугнуть осмелевшего профессора, спросил Казаченко.

— Я упомянул имя Берии… Лаврентия Павловича… Мне кажется, что он незаслуженно был опорочен Хрущёвым, Маленковым и Молотовым, выдан ими на поругание общественности… Он пал жертвой их коварного заговора… Лаврентий Павлович понес наказание за их преступления, они возложили на него крест, предназначавшийся Хрущёву… Им, этой троице, понадобился жертвенный козел, и они нашли его в лице Берии! Начиналась так называемая «оттепель» и пора было найти и наказать виновника всех бед страны. Жребий пал на Лаврентия Павловича… Они попросту сфабриковали дело и расстреляли Берию, хотя каждый из них должен был оказаться на его месте…

Я внимательно слежу за тем, что происходит на моей бывшей родине, и сделал для себя вывод: горбачёвская перестройка как две капли воды похожа на хрущёвскую «оттепель»!

Всё тот же поиск виновных в бедах народа и страны, всё те же разоблачения. Да грош им цена, всем этим разоблачениям! На Руси издревле повелось, что руководитель любого ранга — это либо икона, либо параша. Полутонов в написании их портретов народ не допускает. Н-да…

Лаврентия Павловича сделали парашей… Но откройте глаза, вглядитесь, Олег Юрьевич, и вы поймете, что нельзя писать портрет Берии только в черных тонах. Нет-нет, я не настаиваю на том, что он был чист, как детская слеза, отнюдь. Но оцените этого мученика совести объективно…

Вы, может быть, не помните или просто не знаете этого, но именно Берия настаивал на воссоединении двух частей одной страны — Германии. И что мы видим сегодня? Германия стала единой. Но не благодаря Берии — Горбачёву! Разве это справедливо? Берия предвидел распад социалистического лагеря, а разве не это мы наблюдаем сейчас? Я уж не говорю об атомной бомбе… Разве не благодаря организаторским способностям товарища Берии она была создана в СССР в кратчайшие сроки?

— Ну а массовые репрессии, Аркадий Соломонович?

— Да, они были. Но разве только один Лаврентий Павлович в них повинен? Окститесь, Олег Юрьевич! Он не был инициатором, он был исполнителем.

— Ну и кто же, по-вашему, инициаторы?

— Сталин, Молотов, Каганович, Хрущёв и Ежов… Может быть, вам в это трудно поверить, но на явках товарищ Арсений мне, своему секретному помощнику «Павлов», рассказывал сенсационные вещи…

— Например?

— Пример есть! Он доказывает, что именно у Хрущёва и Ежова, а не у Берии руки были по локоть в крови…

Розенталь отхлебнул сока, вытер губы полотенцем и с жаром продолжил:

— Знаете, две красавицы и два крючкотворца не могут быть друзьями — это житейски выверенная истина. А два кровавых вурдалака? Друзьями — нет. А вот «кровными» соратниками — да!

Хрущёв и Ежов — близнецы-братья «по крови». Крови сотен тысяч людей, чьи судьбы были перемолоты по их указанию. Что касается периода 1937–1938 годов — пика так называемых политических репрессий, на которые приходится основная часть осужденных с 1921 по 1953 год, то к нему следует прибавить определение «ежовские репрессии». Ведь именно тогда аппарат НКВД вышел из-под контроля и стал проводить политику террора ради террора. При этом шла и фальсификация уголовных дел…