Игорь Аниканов – ИМ… (страница 21)
– То есть ты подслушиваешь, как ОмегаНет проверяет себе пульс?
– Что-то вроде, – кивнул он. – И из этого получается музыка. Когда не лень записать.
– Значит, я сегодня на репетиции? – её голос стал мягче. – Или уже на премьере?
Руди вынул из воздуха небольшой интерфейс – не стандартную панель, а свой старый, «ручной» микшер: грубый, угловатый, с ползунками, которым он сам придумал форму.
– Я… кое-что собрал из этих шумов, – сказал он чуть смущённо. – Захочешь – выключишь через три секунды и скажешь, что я всё придумал.
– Руди, – Алия коснулась его кисти, останавливая. – Если ты включишь – я дослушаю до конца. Это правило.
Он кивнул, активировал запись.
Музыка не «вышла» из динамиков – она как будто проявилась из воздуха. Без ударных, без привычного «эмбиента». Тонкая линия, в которой сплетались дыхание, отдалённые механические щелчки, почти-ветер, почти-плач, почти-смех. Ничего нельзя было распознать, но всё – было.
Алия сидела, закрыв глаза. Иногда чуть кривила губы – там, где звук «съезжал», иногда – расслабляла плечи.
Когда мелодия растворилась, она ещё несколько секунд молчала.
– Ну? – нерешительно спросил он. – Слишком странно?
– Слишком честно, – сказала она. – Это… не как здесь обычно. Тут же всё или «а-ах», или «о-у-у», или «вау». А у тебя… как будто кто-то очень живой шепчет, что он ещё здесь, хотя очень устал.
Он усмехнулся, пряча облегчение:
– Я думал, ты скажешь «неподходящее для плейлистов зоны «Ривьера».
– Для плейлистов – может быть, – Алия открыла глаза, посмотрела прямо. – Для меня – подходит. Очень.
Они замолчали.
Где-то далеко, в административных слоях, в этот же момент фиксировались новые отчёты, писались сухие пометки о «нестандартных колебаниях», кто-то принимал решение «приостановить эксперимент» – но сюда эти решения не долетали.
Здесь, на каменной полке между двумя идеальными симуляциями, сидели двое, которые уже давно перестали быть «случайными иммерсантами».
– Руди, – тихо сказала Алия, – если однажды всё это… выключат, ты сможешь ещё раз сыграть это? Без системы?
– Не знаю, – честно ответил он. – Но я знаю, что сейчас могу сыграть это только потому, что ты рядом. Один бы я решил, что это просто глюк.
Она улыбнулась, не пряча тепла:
– Тогда я официально становлюсь твоей… – она задумалась на секунду, —…совестью по шуму.
– Это примерно как жена, только без штампа? – осторожно пошутил он.
– Ну… – она чуть покраснела – даже здесь, где кровоток имитировался алгоритмом. – Можно и со штампом. Когда-нибудь. Если ты не сбежишь ещё в какие-нибудь технические коридоры.
– В какие бы коридоры я ни сбежал, – тихо сказал Руди, – я всё равно буду слушать, где звук не врёт.
Он повернулся к ней.
Она – к нему.
Никакой системы «романтический поцелуй» здесь не запускалось. Не вспыхивали сердечки, не сыпались лепестки.
Было только серое небо, камень под ладонью, тихая дрожь музыки в воздухе – и двое, которые наконец-то решились стать не зрителями, а частью этой странной, живой, ещё не до конца оцифрованной тишины.
Глава IX – Уход
18 февраля 2086 года
Альфа-Сити. Кампус «Логос». Закрытый зал доступа к ядру.
Стекло было слишком чистым, чтобы в нём что-то отражалось.
За панелью – пустой зал интерфейсных капсул: белые «коконы», аккуратными рядами, как ещё не заселённые ульи. На дальней стене бежал код: живой, пульсирующий, с редкими вспышками системных пометок. Казалось, будто дышит не техника, а сама тьма за ней.
Каас Мириам стоял почти вплотную к стеклу, ладонью едва касаясь холодной поверхности. Серый свет из потолка делал его лицо старше, чем в новостных хрониках и на научных панелях.
Дверь за его спиной открылась бесшумно – и так же бесшумно осталась открытой.
Это был жест.
Сарен вошёл, не спеша. На нём был не белый лабораторный плащ, а тёмный повседневный костюм – как у людей, которые пришли не работать, а уходить.
– Ты всё-таки решил, – тихо сказал Каас, не оборачиваясь. – Официальное письмо пришло, но я всё ждал, вдруг это просто… усталость.
– Я уже ушёл, – ответил Сарен. Голос был ровный, без обвинения. – Сейчас просто догоняю это вслух.
Каас повернулся.
Близко было видно, как усталость и упёртая собранность борются в нём за первое место.
– Всё из-за сбоев в сто третьем сегменте? – спросил он. – Это поправимо.
– Не из-за сбоев, – покачал головой Сарен. – Из-за того, что вы назвали это «сбоями».
Он подошёл к стеклу, встал рядом. За ним – тот же зал капсул, тот же бегущей строкой код.
– Там не глюки, Каас, – сказал он после паузы. – Там ревность, страх, собственичество, желание быть «особенным». То, что мы называем «ненужным шумом». Они не из алгоритмов. Они из людей.
– Мы фильтруем крайности, – резко отозвался Каас. – Панические провалы, агрессию, разрушительные циклы. Это безопасность, а не цензура.
– До тех пор, пока ты не ставишь штамп «аномалия» на любую эмоцию, которая не вписывается в рекламный ролик, – ровно сказал Сарен. – Они же сами просачиваются сквозь идеальный сценарий. Это не баг. Это симптом. Живое всё равно пробивает бетон.
Он говорил спокойно, почти буднично. Слишком долго носил эти мысли, чтобы кричать.
– Мы дали им всё, что могли, – устало произнёс Каас. – Без боли. Без страха. Без смерти. Люди десятилетиями молились о рае – мы просто построили то, что могли.
– Мы построили сервис, – жёстко сказал Сарен. – Без свободы. Без права испортить себе день. Без права сказать «нет». Без…
Он замолчал, подбирая слово.
– …без того, что больше тебя. Назови это как хочешь. Бог, совесть, источник – неважно. Здесь наверху только «мы» и наши протоколы.
Каас отвёл взгляд к капсулам. Сжал пальцы в кулак так, что побелели костяшки.
– Это нейросреда, – глухо сказал он. – Не храм. Мы инженеры, Сарен, а не священники.
– Вот именно, – тихо ответил тот. – Инженер видит, когда конструкция идёт вразнос. И знает, что иногда единственный безопасный шаг – перестать наращивать этажи.
Ненадолго повисла тишина, наполненная только низким гулом системного охлаждения.
– Почему именно сейчас? – спросил Каас. – Прошёл год, второй. Мы справлялись. Ты видел отчёты.
– Видел, – кивнул Сарен. – Видел, как любой живой конфликт переименовывают в «неконсистентный паттерн». Видел, как слова «я хочу сам» обнуляют до «рекомендуемого сценария». Видел, как те, кто начинает задавать вопросы, внезапно получают «дополнительную поддержку» – и перестают их задавать.
Он чуть усмехнулся, но в улыбке не было радости.
– И да, видел тот самый сбой в сто третьем сегменте. Когда мужчина впервые за год честно сказал: «Я не хочу здесь быть». И система не смогла его обработать. Не потому что не умеет. А потому что ей это не положено.
Каас молчал.
– Я не ушёл из-за этого сбоя, – продолжал Сарен. – Я ухожу потому, что вы решили: это просто «ошибка маршрутизации». То есть человек, который наконец сказал правду, у нас проходит по графе «ошибка».
Он говорил просто, как на разборе аварии.