Игорь Акимушкин – Искатель, 1961 №2 (страница 26)

Пришлось преодолеть долгий путь, прежде чем он добрался до первого тайника. Когда он разгреб кучу камней и земли, то обнаружил, что от припасов почти ничего не осталось. Крысы, может быть, муравьи и еще какие-то жители пустыни подрыли тайник и полакомились провиантом.

Оставалась нетронутой одна жестянка скверных флотских сухарей. Он бросил жестянку в рюкзак, присовокупив ее к размякшему сыру, найденному в самолете, и нескольким плиткам шоколада, которые совсем растекались в дневную жару, но морозными ночами снова затвердевали. Он собрал всю пищу до последней крошки, как будто в ней и заключалась настоящая движущая сила в жизни — не в золоте или купчих на владение имуществом, а в каждом кусочке, который даст ему возможность идти дальше.

Да, ценная штука — эти заплесневелые сухари.

На третий день — он продолжал поиски еще одного тайника с провиантом — его вдруг стала беспокоить вода. На пути к морю оставался только один колодец.

Забота о глотке воды вытеснила из его головы мысли об аристократическом происхождении, и он вспомнил те дни, когда они, летая над Норт-Уилдом на своих последних «спитфайерах», к тому времени уже слишком тихоходных, однажды пытались прогнать «фокке-вульфов». «Спитфайеры» взлетели группами, появившись над «фокке-вульфами» на высоте в 27 тысяч футов, и под ними, и впереди. В тот день атака англичан обратилась для них самих в настоящее побоище. Сам он просто наблюдал, как строго держат строй «фокке-вульфы» и как они время от времени для разнообразия атакуют англичан. Когда у него кончились боеприпасы, он повернул прочь, но был сбит, упал в море, каким-то чудом спасся, подобранный спасательной командой, и никогда уже больше не летал так, как раньше. Он был теперь слишком напуган, и в этом тоже было не много чести.

Что до его чувств, то они во всем этом просто не участвовали. Азартные игры и общество господ летных офицеров измельчили или свели на нет все его чувства и эмоции, выкинули их вон и заменили какими-то новыми импульсами, для определения которых существовали словечки вроде «сбить», «разбомбить» и «смазать». Героизм его, если тут можно говорить о героизме, был весьма случайным и мимолетным. В лучшем случае он просто любил самолет, в худшем — он его боялся. И он был на седьмом небе, когда война закончилась и он смог, наконец, отделаться от самолета.

— И не думаю, чтобы мне захотелось начать это снова, — насмешливо говорил он себе.

Все его тело теперь испытывало муки. Покрасневшие руки горели огнем, до покрасневшего лица невозможно было дотронуться, нежная кожа на внутренней стороне ног была стерта, в нее въедались песок и пот, ноги до колен были покрыты ранами, губы потрескались. Но он все-таки нашел колодец.

Он разрыл землю голыми руками и наполнил зеленой солоноватой водой брезентовый мешок и бутылки, снова сделавшие тяжелым его рюкзак.

«Если мне доведется еще раз увидеть море, — решил он, — я проведу возле него остаток жизни, каждый день этой жизни. С утра до вечера буду барахтаться в море. Вот она, вода, мать человечества!» — сказал он, чтоб убедиться, что все еще способен на кислую интеллигентскую шутку.

На четвертый день он чувствовал себя совсем измученным. Днем он лежал, предпочитая передвигаться рано утром, вечером и ночью. Он снова видел «Ди-Эйч Дав». Самолет так же загадочно петлял, направляясь к северу, совсем низко над землей, но слишком далеко, чтобы можно было привлечь его внимание. И все же у Элуина было такое чувство, что на этот раз они высматривали его. К тому времени, как он успел разложить костер из сучьев тамариска, самолет набрал высоту и снова исчез.

— Да, дело гиблое, — сказал он. — Разве только Гиллепси сказал, что я не прилетел в срок, и эти люди, кто бы там они ни были, отправились меня искать. Но сомнительно. Контрабандисты о чести не думают. Только о деньгах.

Последний день казался бесконечным, потому что за холмами все время всходило и заходило солнце, всходило и заходило — каждый час, если только его мозг правильно отмечал время. Возможно, с глазами у него и было что-то неладно, но мозг-то ведь не обманешь, и он с точностью регистрировал каждый восход и каждый закат — по одному в час. Были они красивы, какими и должны быть восход и закат в пустыне, далекие и трогательные.

И это будило в нем человека послевоенной поры.

Из войны он выскочил целый и невредимый, в восторге от будущего, которое перед ним открывалось. Но он обнаружил, что торжествовать раньше времени в высшей степени неразумно. Невесты были прелестны. Хорошие девушки из хороших семей. И он забыл свою засушенную философию и бросился в эту новую жизнь очертя голову, не защищенный ни уроками войны, ни уроками школы. Он не знал тогда, что если тебя предают в браке, это больше, чем когда тебя предают на войне, — это уже полный крах.

Предательство, дети и трагедия — таков был последний преподанный ему урок.

Дальнейший переход был уже легче: не к размягчению, а, наоборот, снова к простой засушенной философии человека без чувств и эмоций. А там, куда забрасывали его всевозможные приключения и авантюры, это как раз подходило. Собственно, он искал для себя самых трудных оборотов, самых критических положений, чтобы выбивать из себя постепенно все эмоции, усваивая эту бесчувственность. Он стремился к бесчувственности. В Ираке он наткнулся на Гиллепси, который на самолете возил золото в Египет и египетские фунты из Египта; возил золото в Грецию и драхмы из Греции: возил деньги туда, где они были нужны, и золото туда, где оно было нужнее. В Ираке это было почти легально, потому что власти там брали изрядный процент за свою роль некоего посредника в валютных операциях.

Совсем другое дело в Египте. Слишком много здесь было богатых людей, что пытались незаконно вывезти свои деньги за границу. И вот сейчас он был в Египте.

Так что в его теперешнем затруднительном положении отсутствие эмоций было только на руку. Что же до фамильного принципа, требовавшего стойкости ради чести, то в нем сейчас не было нужды. Да так или иначе он его уже давно похоронил.

Ковыляя по склону плато Эль Тих, он добрался до Ред Сироуд, дороги, которая вела к Красному морю. Он все еще держался на ногах, хотя был уже почти в беспамятстве, он выжил и не свалился. Впрочем, еще оставалось неясным, прибавило ли это ему чести.

И вот он попался.

— Как зовут?

— Питер Элуин.

Бессмысленно обманывать. Ага, спрашивают, что он делал! Откуда прибыл? Лгать сейчас невозможно, лучше сказать правду. Все равно они знают. Он летел из Ирака к горам Кена в Египте.

— С какой целью?

— Трудно сказать, — ответил он. — Просто летел по маршруту, садился, поднимался и снова летел.

— Да, мы уже знаем об этом, мистер Элуин, — сказал ему полковник египетских пограничных войск. — Нас интересует, что вы ввозили сюда или вывозили из Египта.

— А если я скажу, что не знаю? — неуверенно произнес Элуин, но сила к сопротивлению, выжженная палящим солнцем пустыни, еще не вернулась к нему.

Полковник улыбнулся и покачал головой:

— Пожалуй, не стоит.

— Вы нашли мой самолет?

— Да. Дело в том, что мы получили чью-то загадочную радиограмму, сообщавшую, что мы должны вас искать. Вероятно, она была от ваших друзей, которые предпочли, чтобы вы попались, но не погибли в пустыне. Вы должны быть им благодарны.

Элуин склонил голову в знак согласия и благодарности.

— Это ваш «Ди-Эйч Дав» кружил там? — спросил он у полковника.

— Нет. У нас два «остера», один «гемини», а «давов» у нас нет совсем.

«Должно быть, конкуренты по тому же самому промыслу», — подумал про себя Элуин и решил, что глупо было с его стороны говорить о самолете. Он тут совсем обмяк, на этой походной койке в комнате с прохладными стенами, где ему перевязали раны и ссадины, а рядом поставили кувшин с водой и где его так осторожно допрашивал вежливый египетский полковник.

Говорить было особенно нечего.

— Вы, без сомнения, занимались контрабандой, — сказал полковник.

Не совсем так, — отозвался Элуин. — Я подбрасывал людей туда и обратно по сниженным ценам. Вот и все.

— Ну, это еще не все, — улыбнулся полковник. — Занимались шпионажем, вероятно?

— Нисколько. — Элуин спокойно пожал плечами, теперь уже сдержанно и сухо. Он знал, что его дело проиграно, и ему не нравилась снисходительность полковника. — Чем угодно, только не шпионажем.

— Я знаю, что вы не шпион, — сказал полковник, явно забавляясь. — И я точно знаю, что вы занимались контрабандой…

— Это вам кажется, что вы знаете, — сказал Элуин. — Откуда вам это знать?

— И все же я знаю, — промолвил полковник со вздохом, отгоняя от его постели мух. — Вы ввозили гашиш. Опиум…

— Гашиш? Наркотики? О нет! Пусть этим кто угодно занимается… Вы уж меня простите, полковник, но я…

— И все же нам известно, что это так.

— Ничего вам не известно.

_ Неподалеку от места крушения мы нашли настоящий склад гашиша, очень искусно спрятанный в маленькой пещере на склоне синего холма — совсем рядом с вашим разбитым самолетом. Как ни прискорбно, мистер Элуин, но это неоспоримый факт.

«Так вот, наверно, что переправлял этот «Ди-Эич Дав», — со злостью подумал Элуин. — Гашиш, и небось тонны гашиша. Что же, придется выбираться из этой ловушки, старина. Посмотрим, как на этот раз удастся выжить человеку без эмоций».