Игорь Акимушкин – Искатель, 1961 №2 (страница 25)
— Коллега, вы гений! — крикнул Пат.
Ван скромно опустил глаза.
— Ничего подобного я еще не видел, — продолжал Пат, — ни на Сириусе, ни на Земле. Никогда не предполагал, что среди моих студентов кроется такой демон мысли!
Кроме нас двоих, все смотрели на Вана с изумлением, смешанным со страхом.
— Невероятно! — повторял Пат. — Что вы делали до сих пор, молодой человек?!
— Ничего… только получал знания…
— Это правда… И Эйнштейн не блистал в институте… Но такой мыслитель, как вы… Невероятно!
Ван заколебался.
— Простите, профессор, но это было колоссальное умственное напряжение. Я… сдал?
— Конечно. Прекрасно! Почти максимальное количество очков…
— Мне можно уйти? Я хотел бы немного отдохнуть.
— Ну, разумеется, идите. Необходимо беречь такой чудесный инструмент, как ваш мозг.
Я вышел с Ваном. В дверях еще слышал слова профессора:
— Видите! Цереброскоп может служить также для обнаружения гениев…
Я подумал, что произойдет, если на одном экзамене обнаружатся три гения мысли. Но отвечать надо. Выбора у меня не было.
Остальное произошло быстро. Ван надел на меня нег-цереброскоп, и я вернулся в лабораторию. Пожалуй, слишком волновался. Чувствовал, что мои колени словно сделаны из ваты. Мысленно я без конца повторял: «Второе гнездо третий ряд, третье гнездо пятый ряд». Будто сквозь туман слышал, как сдавал Аль, как Пат продолжал восхищаться гениальностью Вана. Наконец пришла моя очередь. Я быстро вскочил в кабину, захлопнул дверь, вынул провода из карманов и вдруг понял: не могу припомнить номеров гнезд. Мне стало жарко. Через минуту раздастся первый вопрос. Нет, не могу вспомнить! Кажется, второе гнездо третий ряд и третье гнездо четвертый ряд. Пожалуй, так. Все равно ничего другого не придумать. Я как можно скорее воткнул штеккеры в гнезда, распрямился в кресле и с облегчением вздохнул. Теперь ответ придет сам, только нельзя ни о чем думать.
Пат монотонно повторял свои формулы. Я даже не слушал. Для меня экзамен был уже позади.
Впереди — отдых. Вода, паруса… Я представил себе ласточек, носящихся над водой, почти касающихся ее поверхности, отражающей цвета заката…
Неожиданно заметил, что уже горит красная лампочка. Пожалуй, все в порядке. Автомат трещал переключателями. Потом все утихло. Сквозь окно я увидел, как мои товарищи захлебываются от смеха, и выскочил из кабины. — То, что ласточки летают и каким-то образом строят гнезда, пожалуй, еще не совсем кибернетика, — рассуждал Макс.
Один Пат не смеялся. Молчал., красный от гнева.
— Может быть, цереброскоп испортился… — неуверенно предположил я.
— Это гений Вана вывел его из строя, — подсказал кто-то сбоку.
— Наверно, перегрузил, — добавил Кор с глубоким убеждением.
— Мы не станем сдавать испорченному автомату!
— И вообще неизвестно, работал ли он правильно с самого начала… Бен прекрасно все знал — и провалился… — поднялась волна голосов.
Теперь Пат стоял бледный. Все взгляды устремились на него. Наконец он сказал:
— Прошу меня извинить. Конечно, все оценки будут аннулированы. Нельзя судить о знаниях студентов на основании показаний так скверно работающего прибора.
От энергии профессора не осталось и следа. Он остановился у стены, пропуская студентов, со смехом покидавших зал..
— Кретинский гений! — приветствовал меня Ван. — Ты знаешь, что сделал? Подключился непосредственно к диспозитору цереброскопа и направлял его собственными мыслями. Он выбирал информацию по вопросам, о которых ты думал. Скажи честно, ты думал о ласточках?
— Да.
— Тогда все ясно. Ну, кажется мне, Пат не возобновит своих опытов после такого провала! — Ван захлебнулся смехом.
— Наверно, нет…
Эта история оставалась нашей тайной. С тех пор прошло два года, и теперь мы кончаем институт. На Вана по-прежнему еще смотрят подозрительно и показывают его первокурсникам:
— Это тот, который думал быстрее, чем цереброскоп…
Дж. Олдридж
СТОЙКОСТЬ РАДИ ЧЕСТИ
Натужный сердитый рев моторов, круто взметнувших к небу маленький «Ди-Эйч Дав», прокатился дрожащим эхом и замер вдали. Человек, стоявший на песке, подумал, что, может, вообще в последний раз суждено ему слышать звук моторов. Попасться в такую западню — он здесь словно в треуголке, зажатый между пустынным морем, пустынным небом и такой же пустынной пустыней. Нетрудно догадаться, что будет с ним дальше.
«Ну, уж если и на этот раз выпутаюсь, — сказал он себе с легкостью, которая не убедила и не успокоила его самого, — то летать брошу совсем. На этот раз все, сыт по горло».
Где-то под обломками его самолета была погребена и его единственная надежда выбраться когда-нибудь из этой дикой пустыни. Однако он никак не мог понять, отчего этот странный двухмоторный «Дав» ушел к горизонту, обогнув синий холм, и стал набирать скорость, так и не заметив его, даже не пытаясь заметить или, может, не желая замечать.
— Небось контрабандисты, — сказал он цинично.
Что ж, он мог позволить себе этот цинизм. Он и сам был контрабандист.
— А есть ли еще шансы выжить? — с сомнением пробормотал он, когда самолет, наконец, скрылся из виду. Но он не ждал ответа на этот вопрос, он его знал сам.
Он нашел то, что искал среди обломков. Это была брошюрка, выпущенная во время войны специально для пилотов, летавших по этому маршруту. Когда-то он оставил ее себе просто так, на память, а потом захватил в Ирак. Он подумал, что заголовок ее звучит слишком оптимистично: «Как, совершив вынужденную посадку, выжить в пустыне. Путеводитель для возвращения домой!»
«Да, это должно немного облегчить дело», — решил он, поискал карту и нашел ее в кармашке на задней обложке. На карте были указаны точки в Синайской пустыне, в которых английские ВВС разместили тайники с провиантом, водой и другими припасами. Между тем местом, где он находился сейчас, и берегом должно находиться по меньшей мере два таких тайника.
Если только удастся их найти, если их до сих пор не нашли бедуины или если продукты не совсем испортились от жары!
Да и в этом случае все будет зависеть от иронии судьбы, от игры случая. Что он, к примеру, скажет, когда доберется до заставы береговой охраны на самом краю египетского селения Мирза Мохамед? Ведь это ближайший населенный пункт, и единственный шанс выжить — добраться туда.
— Ладно, об этом буду думать, когда туда попаду, — решил он и стал собираться в дорогу, стараясь не спешить, стараясь не обращать внимания на усталость, на изнуряющий зной, стараясь ни на минуту не поддаваться панике.
— Я человек по природе бесчувственный, человек без эмоций, — сказал он вслух. — Таким и останусь. Выжить — вот что мне сейчас нужно.
Это казалось возможным. Он был потомком длинного ряда поколений, что сумели выжить, когда выжить было нелегко. Потомок древнего рода из Западной Англии. И он, наверное, последний из этого рода феодалов, стяжавших сомнительную славу чуть севернее здешних мест — в Палестине, где один из буйных сынов рода Элуинов помогал крестоносцам в разграблении Антиохии и Тира.
— Так что не будет особенно уж нелепой шуткой судьбы, если я кончу там, где они начали, — произнес Элуин.
Их фамильный девиз гласил: «Стойкость ради чести». Это тоже осталось в наследство от крестовых походов, когда такие девизы хранили в тайниках сердца, отстаивали острием меча.
Сам он давно уже забыл об этих девизах. Слишком многое говорило против них. Все впечатления его жизни противоречили им — и мальчики в закрытой аристократической школе, и обнищавшие аристократы, и летчики из британских ВВС, и судьба всех этих парней, что были полны всяческих надежд, когда война кончилась (нет уж, таким людям, как они, надо экономней расходовать чувства, если хочешь выжить и сохранить их). Он сам был и тем, и другим, и третьим, и четвертым. И уж вряд ли какие чувства выжили в нем. Все внутри пусто.
Такого рода мысли занимали его весь первый день; он шагал по красноватой пустыне, спокойно перебирая в памяти дни учебы в школе и стараясь забыть при этом, что лямки тяжелого рюкзака стерли ему плечи чуть не до кости, что он до мозолей стер ступни, что глаза перестают видеть от нестерпимой жары.
Да, школа была сущим адом. Она требовала стойкости, и в ней не было чести, он тогда просто сдавался ей на милость. И теперь, обращаясь к ней в мыслях, он вспоминал лишь, как долгие годы день за днем школа все больше угнетала, подавляла, портила его, вдалбливая ему в душу подчинение и покорность примитивным стандартам, нормам, правилам и…
«И так далее и тому подобное…» — говорил он себе на второй день, когда ему стали уже надоедать воспоминания о школе, о глупых мучениях и мелочных страданиях тех дней. Ободранные, кровоточащие пятки саднило при каждом шаге, обожженное лицо, казалось, вспухло от палящего солнца.
«Лучше обратимся к обнищавшим аристократам», — решил он и, хромая, продолжал идти к западу. Точнее, путь его лежал на западо-юго-запад через бурые, опаленные холмы. Они поднимались среди песков пустыни, и он карабкался на их невысокие склоны, совершенно выбиваясь из сил.
Да, так вот аристократы обнищали, лишились земель и больше не приносили пользы, но все же он верил в какие-то существенные неотъемлемые качества своего сословия: он был сам джентльмен и верил, что принципы сословия точно соответствуют значению этого английского слова «джентльмен» — благородный человек. Но какое же благородство могло уцелеть в этой битве, когда каждый день тяжело ранил и насиловал все благородные чувства, что еще оставались в нем от молодого человека, пытавшегося некогда найти какой-то благородный путь в жизни, какой-то свой образ мыслей и чувств. И вот сегодня, на второй день пути, вдруг взметнулся песок пустыни и, забиваясь в каждую щелочку между одеждой и кожей, стал нестерпимо жечь тело.