Иэн Рейд – Недруг (страница 30)

Если мы сбежим, что тогда? Станет ли он нас преследовать? Скорее всего, станет. Будет преследовать нас так же, как меня преследовали в тот день, когда я шел по полю и увидел горящий амбар. Он нас найдет. Они нас найдут. OuterMore, эта странная компания. Нет, мы не можем сбежать. Будет только хуже.

Рассказывает ли она тебе о своих предпочтениях, спросил он.

Мне нужно подумать. Или перестать думать. Не знаю, какой вариант лучше. Хочу забыть об интервью. Забыть о Терренсе. Постараться уснуть. Прикинуть все на свежую голову. Я включаю горячую воду и снимаю с себя одежду.

Но под душ встаю не сразу. Остаюсь перед зеркалом, голый. Поднимаю здоровую руку над головой. Напрягаю бицепсы. Держу позу. Напрягаю пресс по максимуму. Верчусь из стороны в сторону, изучая косые мышцы живота.

Можешь идти, сказал он.

Я вытираю запотевшую поверхность. Мое лицо – всего в нескольких дюймах от зеркала. Я раздуваю ноздри. Открываю глаза так широко, как только могу. Я дефектный, отвратительный человек, как и все остальные. Сломанный и несовершенный. Да, я такой. Как я вообще мог думать, что я другой?

Я пучу глаза, пока они не начинают болеть. Но продолжаю, несмотря на боль. Пучу, пока не наворачиваются слезы.

Терренс слишком многое хочет разузнать. Хочет знать обо мне все. Но он никогда не узнает обо мне всего. Я хорошо обращался с Гретой. Какой была бы ее жизнь, если бы мы никогда не встретились? Если бы я захотел, нашел бы себе другую. Мне все равно, ссоримся мы или нет. Ее жизнь – со мной. Она должна быть здесь, со мной. Понятно же, что она сама выбрала эту жизнь. Она выбрала меня. Значит, она счастлива. Ее устраивает все как есть.

Зеркало снова запотело. Указательным пальцем я рисую на нем жука. Медленно, со скрипом водя по конденсату. Я знаю, на что рассчитывает Терренс, когда отправит меня на Освоение, когда завладеет моей жизнью. Он хочет перебраться из гостевой комнаты в мою спальню. Хочет узнать меня, чтобы стать мною. Но этого никогда не случится. Он никогда мной не будет.

Я встаю под душ. Подставляюсь под струи. Даже сквозь шум воды слышу голоса из комнаты Терренса. Она прямо за стенкой. Слышу голос Греты. Она сейчас там, с ним. Я не могу разобрать, о чем они говорят. Я подхожу ближе к кафелю, но все равно ничего не понятно. О чем они говорят? Я выкручиваю кран и чувствую, как вода обжигает кожу. Обо мне. Уверен, говорят обо мне. Они на мне помешались.

Когда становится совсем невмоготу, я выключаю душ и ступаю на коврик, чтобы вытереться. Осторожно сушу больное плечо. Мое больное плечо. Причина, по которой я не могу спать в своей постели с Гретой. Причина, по которой я должен спать сидя, один, внизу. Причина, по которой Терренсу легко меня заменить, стать еще ближе к Грете.

Я поворачиваюсь к зеркалу, чтобы осмотреть плечо. Ни разу не взглянул на него после несчастного случая. Сам не знаю, почему. Почему мне ни разу не пришло в голову осмотреть плечо? На нем повязка, ее так и не сняли с того дня. Ее не меняли.

Подцепив край пластыря, я медленно сдираю его. Не тороплюсь, снимаю все четыре полоски. Кидаю их на пол. Провожу рукой по коже плеча. Она гладкая. Шрама нет. Никаких признаков травмы. На коже ни пятнышка. Никаких швов. Никаких следов.

Терренс же мне и сказал. Это был он, я точно помню. На следующий день, когда я очнулся. Он сказал мне, что доктор сделал «небольшую операцию». Что это за операция, от которой даже шрама не остается? Если не было пореза, зачем крепить повязку?

Раздается стук в дверь. Я наступаю на повязку, которая валяется на полу.

Кто там? Кричу я.

– Это я, – говорит Грета.

Она приоткрывает дверь.

– Ты закончил? Сидишь тут целую вечность.

Я принимал душ, говорю я. Ты уже ложишься?

– Да. Зайдешь пожелать мне спокойной ночи?

Конечно, говорю я. Загляну.

Я закрываю за ней дверь. Затем возвращаюсь к зеркалу и долго стою, глядя на плечо, спину, шею, руки. Датчики, которые собирают данные, все еще на месте.

Не знаю, как долго я так стою. Стою, пока не насмотрюсь. Пока полностью не высохну. Мое полотенце висит на крючке двери.

Я открываю дверь в нашу спальню. Грета лежит в постели. Она встает, но ничего не говорит. Закрывает за мной дверь, берет меня за руку и ведет к кровати. Она снимает с меня рубашку и кидает ее на пол. Стягивает с меня шорты. Укладывает меня на кровать. Снимает свою футболку, потом шорты. Стягивает нижнее белье, оно съезжает до лодыжек, и она сбрасывает его.

Она ложится на кровать рядом со мной. Садится на меня сверху, седлает. Кладет руку себе между ног и насаживается на меня. Наклоняется вперед, хватает меня за запястья и кладет мои руки себе на спину. Я пытаюсь прикоснуться к ее лицу, но она пихает мои руки обратно, куда только что положила. Снова наклоняется вперед, кладет голову на матрас справа от меня. Упирается руками в стену над кроватью. Она стонет. Я тоже.

Так мы и продолжаем, пока она не скатывается с меня, тяжело дыша.

Мы не целовались.

Она лежит на спине и смотрит в потолок.

– Почему люди остаются вместе? – спрашивает она через несколько минут.

В смысле в долгосрочных отношениях?

– В браке, – уточняет она.

Потому что любят друг друга, потому что выбрали друг друга. Взаимоподдержка. Брак дает ощущение комфорта, безопасности.

– Нет. Люди решают быть вместе, потому что этого от них ждут, потому что других вариантов они не знают. Они пытаются работать над отношениями, терпят и в конечном итоге живут как будто под моральным наркозом. Живут, но ничего не чувствуют. И чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что нет ничего хуже такой жизни. Отчужденной, неизменной. Такая жизнь безнравственна.

Я чувствую, думаю я. И отчуждения у меня нет.

Брак – тяжелый труд, говорю я. Надо прилагать много усилий, чтобы жить долгое время с другим человеком. Нельзя просто сдаться, когда тебе тяжело.

Она перекатывается на бок.

– Я знаю, ты веришь в свои слова. В принципе, может, ты и прав. Но я не про, что надо сдаваться, когда тяжело. А о том, как нам приходится держаться за то, что давно прогнило.

Что давно прогнило, повторяю я про себя.

Надеюсь, это не намек на наши отношения, говорю я. Очень на это надеюсь. Тебе ведь понравилось, чем мы только что занимались?

Она касается моей руки.

– Об этом можешь не беспокоиться. Все было прекрасно. Все прошло как надо.

Грета, в последнее время я чувствую к тебе что-то настоящее. Что-то новое и невероятное. Не могу даже описать.

Она кладет руку мне на живот.

– Попробуй, – предлагает она. – На что это чувство похоже?

В мире так много всего, Грета, так много предметов, вещей и людей. Те же цветущие поля канолы и все, что в них обитает. Зерно на заводе. Или город и все, что там есть – магазины, квартиры, машины. Все эти экраны у людей. Вообще всего, любого объекта, который ты можешь себе представить, слишком много. Но ты одна такая, и это чудо.

Она ничего не говорит, придвигается ближе и обнимает меня за талию. Затем наклоняется и целует мою обнаженную грудь. И лежит, прижавшись ко мне. Я закрываю глаза. Хочу отпечатать этот момент в памяти и вспоминать его, когда улечу.

– Прошлой ночью мне приснился кошмар, – говорит она пару минут спустя. – Очень реалистичный. И ужасный. Мне с самого начала было страшно. Я знала, что это сон. У меня было осознанное сновидение: я могла делать все, что хотела, вроде как могла все контролировать, но легче от этого не стало. Я находилась в большой комнате. Видела стены, границы, но еще знала, что комната бесконечная. Я была в безграничном пространстве, но никуда не могла пойти.

Ужас какой, говорю я.

– И самое худшее – я хочу, чтобы ты это понял, – я была не одна. Самое ужасное – я была там не одна.

Они оба спят. Грета и Терренс. И мне бы стоило. Не знаю, сколько времени, но уже поздно. Стоит глубокая ночь. Но я не устал. В доме тихо. Но не бесшумно. После того, как провел в кресле столько ночей, я понял, что ни один дом, даже в такое позднее время, не замолкает. Надо только прислушаться.

Даже сейчас, в темноте, все мне кажется ясным и четким, потому что мой разум прояснился. С каждым часом я все больше и больше ощущаю себя самим собой, все больше и больше понимаю, кто я такой, чему не уделял достаточно внимания.

После слов Греты о браке мысли у меня в голове понеслись галопом. Она рассказала мне о своих чувствах, о своих тревогах, и все же я знаю, что мы с Гретой – одна команда. Мы стали лучше благодаря друг другу, несмотря на все то, что она наговорила. Вот что такое брак. Мне стоило так ей и сказать, когда она подняла эту тему. У нас разные роли, разные сильные стороны, но мы полагаемся друг на друга. Я спокоен за будущее, потому что знаю, что она всегда будет рядом. Мы нужны друг другу.

Я – корабль, рассекающий волны. Грета – якорь. Мой якорь. Моя сила, моя стабильность.

Я двигаю кресло и поворачиваю его к стене. Предпочитаю сидеть именно так. Если кто-то войдет в комнату, то не сможет увидеть мое лицо, не поймет, хмурюсь я или улыбаюсь, не поймет, открыты мои глаза или закрыты. Им придется пройти ко мне, в дальний угол комнаты, чтобы увидеть. Терренсу то есть. Терренс не сможет увидеть выражение моего лица. Точнее, не сразу.

Корабль не может без якоря. Вода сметет его с верного пути, и он потеряется в море. Вот что мне тоже следовало сказать, когда мы лежали в постели. От этих слов она бы почувствовала себя намного лучше. Я уверен. Они бы напомнили ей о нашей связи.