Иэн Рейд – Думаю, как все закончить (страница 16)
Я не двигаюсь. Ничего не слышу. Подхожу ближе к двери и медленно кладу руку на ручку. Жду еще мгновение, сжимая ручку, а затем распахиваю дверь. Там никого нет. Только мои тапочки, которые я оставила снаружи, прежде чем войти. Не знаю почему.
Я должна считать их тапочками Джейка. Он мне их одолжил. Я думала, что оставила их лицом к ванной. Но теперь они смотрят наружу, в сторону коридора. Не понимаю. Наверное, я их так и оставила. Кто же еще, кроме меня.
Я не закрываю дверь, но отступаю к раковине. Открываю кран, чтобы смыть останки мертвой мухи. Капля красной крови падает на белую поверхность. И еще одна. Я замечаю свое перевернутое отражение на кране. Нос кровоточит. Хватаю кусок бумаги, комкаю его и прижимаю к лицу. Почему у меня идет кровь из носа?
У меня уже много лет не было носовых кровотечений.
Я выхожу из ванной и иду по коридору. Прохожу мимо двери, которая, похоже, ведет в подвал. Она открыта. Узкая, крутая лестница уходит вниз. Останавливаюсь и кладу ладонь на открытую дверь. Та скрипит от малейшего движения. Петли надо смазать. На лестничной площадке небольшой потертый ковер, ведущий к деревянным ступеням.
Из кухни доносятся звуки моющейся посуды и разговоры. Джейк с родителями. Я не чувствую необходимости спешить обратно. Дам ему немного времени побыть с ними наедине.
С верхней площадки лестницы мне почти ничего не видно. Внизу темно. Но из подвала доносятся какие-то звуки. Я иду вперед. Проходя внутрь, замечаю справа от себя белый шнурок. Тяну за него, и с жужжанием загорается единственная лампочка. Теперь я слышу звук снизу более отчетливо. Глухой скрип, более резкий и высокий, чем тот, который издают петли. Приглушенный, поскуливающий, повторяющийся скрежет.
Мне любопытно взглянуть на подвал. Джейк сказал, что его родители им не пользуются. Так что же там внизу? Что издает этот звук? Водонагреватель?
Ступеньки неровные и ненадежные. Перил нет. Я вижу с правой стороны открытый люк из половиц, который удерживает металлический зажим. Лестница спрячется под люком, когда его закроют. Он весь исцарапан, как и дверь в гостиной. Касаюсь царапин кончиками пальцев. Совсем неглубокие. Но выглядят так, словно их нанесли в неистовстве.
Я начинаю спускаться. Такое чувство, будто вхожу на нижнюю палубу парусника. В отсутствие перил использую стену в качестве ориентира.
Внизу я ступаю на большую бетонную плиту. Она лежит на гравийном полу. Здесь не так уж много места. Низкий потолок пересекают балки. Передо мной несколько полок с коричневыми картонными коробками. Старыми, влажными, покрытыми пятнами и хрупкими. Много пыли, грязи. Ряды и ряды коробок на полках. Здесь, под люком, заперто так много всего. Погребено. «Мы им не пользуемся, – сказал Джейк. – Внизу ничего нет». Не совсем так. Совсем не так.
Я оборачиваюсь. Позади себя, за лестницей, вижу печь, бак с горячей водой и электрораспределительный щит. Есть еще кое-что, какое-то оборудование. Оно старое, ржавое, не работает. Я не знаю, что это такое или чем оно было.
Помещение и впрямь не более чем дыра в земле. Наверное, это нормально для такого старого фермерского дома. Наверное, весной тут все затапливает. Стены земляные, с большими камнями. Они на самом деле не стены, так же как и пол на самом деле не пол. Ни бара, ни бильярдного стола. Никакого настольного тенниса. Любой ребенок пришел бы в ужас, если бы провел тут в одиночестве хотя бы несколько секунд. А еще запах. Я не знаю, чем пахнет. Сыростью. Застоявшимся воздухом. Плесенью. Гнилью. Что я здесь делаю?
Я уже собираюсь вернуться наверх, когда в дальнем конце комнаты, сразу за баком с водой, замечаю источник звука. Там вибрирует маленький белый вентилятор, стоящий на полке. В подвале так темно, что я почти его не вижу. Мне действительно нужно вернуться наверх, к столу.
Не думаю, что Джейк хочет, чтобы я это видела. Но от такой мысли мне лишь хочется здесь задержаться. Это не займет много времени. Я осторожно спрыгиваю с бетонной плиты и направляюсь к вентилятору. Он поворачивается туда-сюда. Почему зимой работает вентилятор? Тут и без него достаточно холодно.
Возле печи стоит картина на мольберте. Так вот почему вентилятор включен? Чтобы высушить краску? Я бы не смогла проводить здесь много времени, занимаясь живописью. Не вижу ни красок, ни кистей. Никаких других художественных принадлежностей. Никакого стула. Художник что, стоит? Наверное, это мама Джейка. Но она выше меня, а мне приходится наклоняться, чтобы не удариться головой о потолочные балки. И зачем забираться сюда, чтобы порисовать?
Подхожу ближе к картине. Она выполнена резкими, тяжелыми мазками, но есть и очень тщательно выписанные детали. Это портрет пространства, комнаты. Может, именно этой комнаты и этого подвала. Точно. Картина темная, но я вижу лестницу, бетонную плиту, полки. Только печи не хватает. На ее месте стоит женщина. Или мужчина, непонятно. Это существо, индивидуум с длинными волосами и длинными руками. Стоит, слегка согнувшись. Ногти тоже длинные, очень длинные, почти как когти. Они не растут, не заостряются. Но ощущение именно такое. В нижнем углу картины есть еще один человек, поменьше; ребенок?
Глядя на эту сцену, я вспоминаю кое-что, о чем Джейк упоминал сегодня вечером по дороге. Я тогда слушала вполуха, поэтому удивляюсь, как отчетливо его слова всплывают в памяти сейчас. Он говорил о том, почему в философии используются примеры, как значительная часть знаний и истины сочетает в себе определенность и рациональную дедукцию, но также и абстракцию.
– Главное – это интеграция того и другого, – сказал он. – Вот что имеет значение.
Я в этот момент смотрела в окно на проплывающие мимо поля, наблюдая за пролетающими голыми деревьями.
– Эта интеграция отражает то, как работает наш разум, как
Я взглянула на него, но ничего не сказала.
– И я говорю не только о греках. Эта тенденция в целом объединяет Запад и Восток. Она универсальна.
– Говоря о символах, ты имеешь в виду…
– Аллегорию, – сказал он. – Сложную метафору. Мы не просто понимаем или признаем значение или валидность посредством опыта. Мы принимаем, отвергаем и различаем через символы. Они так же важны для нашего понимания жизни, нашего понимания существования и того, что имеет ценность, что чего-то стоит, как математика и наука. И я говорю это как ученый. Именно так мы работаем с вещами, так принимаем решения. Видишь ли, когда я о таком рассказываю, то слышу, как оно звучит со стороны – весьма очевидно и банально, – но все это интересно само по себе.
Я снова смотрю на картину. Простое лицо человека. Непримечательное. Длинные ногти, направленные вниз, мокрые, с них почти течет. Вентилятор поскрипывает, поворачиваясь туда-сюда.
Рядом с картиной стоит маленький грязный книжный шкаф. Там полно старых бумаг. Бесчисленные страницы. Рисунки. Я беру один из них. Бумага толстая. И еще один. На всех изображена эта комната. Этот подвал. И на каждом рисунке вместо печи какой-то другой человек. То с короткими волосами, то с длинными. С рогами. С грудью или пенисом или и тем и другим. У всех длинные ногти и застывшее на лице всезнающее выражение.
На каждой картине есть и ребенок. Обычно в углу. Иногда в других местах: на полу, смотрит снизу вверх на большую фигуру. В одном случае ребенок находится в животе женщины. В другом случае у женщины две головы, и одна из голов принадлежит ребенку.
Я слышу шаги наверху. Мягкие, тихие. Мать Джейка? Почему я решила, что это она занимается здесь рисованием? Я слышу еще шаги, более тяжелые.
И другие звуки. Разговор. Два человека. Точно. Откуда они раздаются? Мама и папа Джейка, наверху. Они ссорятся.
«Ссорятся» – может, слишком сильно сказано, однако разговор не сердечный. На повышенных тонах. Что-то не так. Они расстроены. Мне нужно подойти поближе к вентиляционному отверстию. У дальней стены стоит ржавая банка с краской. Я двигаю ее прямо под вентиляционное отверстие. Забираюсь, держась за стену, чтобы не потерять равновесие. Они разговаривают на кухне.
– Он не может продолжать в том же духе.
– Оно того не стоит.
– Он потратил столько времени, чтобы туда попасть, и теперь просто все бросит? Возьмет и вышвырнет? Конечно, я переживаю.
– Ему нужна предсказуемость, что-то устойчивое. Он слишком много времени проводит в одиночестве.
Они говорят о Джейке? Я кладу руку повыше на стену и поднимаюсь на цыпочки.
– Ты все время говорила ему, что он может делать все, что захочет.
– А что я должна была сказать? Нельзя изо дня в день оставаться таким застенчивым, замкнутым… таким…
Что она говорит? Я ничего не могу разобрать.
– Ему нужно выбраться из собственной головы, двигаться дальше.
– Он ушел из лаборатории. Таково было его решение. Ему вообще не следовало идти по этому пути. Дело вот в чем…
Дальше ничего не понятно.
– Да, да. Я знаю, что он умен. Я знаю. Но это не значит, что он должен был пойти по этому пути.