Иэн Рейд – Думаю, как все закончить (страница 15)
– Да. Точно, – отвечает отец Джейка. – Хорошая идея.
Джейк смотрит на меня и снова опускает глаза. Он держит вилку над пустой тарелкой.
– Итак, мы собираемся… вы имеете в виду, что я должна сыграть роль Джейка? – спрашиваю я. – В этом суть?
– Да, – говорит его мама. – Изобрази его голос, говори, как он, сделай что угодно, как он. О, это будет забавно.
Отец Джейка откладывает столовые приборы.
– Это такая хорошая игра.
– Я не… просто… мне не слишком хорошо удаются такие вещи.
– Изобрази его голос. Просто для смеха, – настаивает мать.
Я смотрю на Джейка. Он не хочет смотреть мне в глаза.
– Ладно, – говорю я, оттягивая время. Чувствую себя некомфортно, пытаясь подражать ему перед родителями, но не хочу разочаровывать их.
Они ждут. Смотрят на меня.
Я откашливаюсь.
– Привет, я Джейк, – говорю, понизив голос. – У биохимии много достоинств, как и у литературы и философии.
Отец улыбается и кивает. Мать улыбается от уха до уха. Мне стыдно. Я не хочу играть в эту игру.
– Неплохо, – говорит отец Джейка. – Совсем неплохо.
– Я знала, что у нее получится, – соглашается мать. – Она его знает. Изнутри и снаружи.
Джейк поднимает голову и произносит:
– Я следующий.
Это первое, что он сказал за последнее время. Джейк не любит игр.
– Так держать! – его мать хлопает в ладоши.
Джейк начинает говорить, явно изображая мой голос. Тембр немного выше, чем его собственный, но не комично высокий. Он не издевается надо мной, он мне подражает. Использует незаметные, но точные жесты и мимику, зачесывая невидимые волосы за ухо. Это поразительно, аккуратно, отталкивающе. Неприятно. Это не представление ради забавы. Он относится к имитации серьезно, слишком серьезно. Становится мной на глазах у всех.
Я смотрю на его маму и папу. Они широко раскрыли глаза, им так нравится этот спектакль. Когда Джейк заканчивает, наступает пауза, прежде чем его отец разражается смехом. Его мама тоже хохочет. Джейк не смеется.
И тут звонит телефон. Хотя в кои-то веки не мой. Это стационарный телефон громко дребезжит в другой комнате.
– Я лучше возьму трубку, – говорит мать после третьего звонка и уходит, посмеиваясь.
Отец берет вилку и нож, снова принимается за еду. Я больше не чувствую голода. Джейк просит меня передать салат. Я так и делаю, а он не говорит спасибо.
Мать возвращается в комнату.
– Кто это был? – спрашивает Джейк.
– Никто, – она садится. – Ошиблись номером.
Качает головой и протыкает вилкой морковный медальон.
– Проверь свой телефон, – говорит она. Внутри просыпается тревога, когда эта женщина бросает на меня пристальный взгляд. – Мы не против, честное слово.
Я не могу есть десерт. И дело не только в том, что я сыта. Когда принесли десерт – что-то вроде шоколадного «полена» со слоями взбитых сливок, – наступила минута неловкости. Я просила Джейка напомнить родителям, что у меня непереносимость лактозы. Должно быть, он забыл. Я не в силах прикоснуться к этому пирогу.
Пока Джейк с родителями на кухне, я проверяю свой телефон. Он сел. Возможно, это и к лучшему. Разберусь с ним утром.
Когда мама Джейка возвращается к столу, на ней другое платье. Кажется, больше никто этого не замечает. Может, она все время так делает? Переодевается к десерту? Перемена не бросается в глаза. Платье того же фасона, но другого цвета. Как будто сбой компьютера вызвал небольшое искажение. Может, она пролила что-то на другой наряд? А еще наклеила пластырь на большой палец ноги, на котором нет ногтя.
– Мы можем предложить что-нибудь еще? – снова спрашивает отец Джейка. – Уверена, что не хочешь торта?
– Нет-нет. Мне хватит, правда. Ужин был удивительный, и я наелась.
– Жаль, что ты не любишь сливки, – говорит мама Джейка. – Я знаю, что от них можно немного располнеть. Зато вкусно.
– Выглядит неплохо, – говорю я и воздерживаюсь от того, чтобы поправить ее насчет «не любишь». Мой отказ не имеет никакого отношения к тому, что я люблю.
Джейк еще не съел свой десерт. Не притронулся ни к вилке, ни к тарелке. Откинулся на спинку стула, поигрывая прядью волос на затылке.
Я вздрагиваю, как будто меня ущипнули, и в шоке понимаю, что грызу ногти. Указательный палец у меня во рту. Я смотрю на свою руку. Ноготь на большом пальце почти наполовину отгрызен. Когда я это начала? Не могу вспомнить, но, похоже, я делала это весь ужин. Прижимаю руку к боку.
Так вот почему Джейк так смотрел на меня? Как я могла не заметить, что грызу ногти? Я чувствую во рту кусочек ногтя, застрявший между коренными зубами. Кошмар.
– Ты не мог бы вынести компост сегодня вечером, Джейк? – спрашивает мать. – У твоего отца все еще болит спина, а мусорный бак полон.
– Конечно, – отвечает Джейк.
Может, дело только во мне, но вся эта трапеза кажется слегка странной. Дом, его родители, поездка – совсем не такие, как я себе представляла. Ничего в них нет ни веселого, ни интересного. Я даже не думала, что все вокруг окажется таким древним, таким устаревшим. С самого приезда ощущаю себя неловко. Его родители неплохие – особенно отец, – но их не назовешь хорошими собеседниками. Они много говорили, в основном о себе. К тому часто надолго воцарялась тишина, которую наполняли скрежет столовых приборов о тарелки, музыка, тиканье часов, потрескивание дров в камине.
Джейк – хороший собеседник, один из лучших, кого я когда-либо встречала, и я думала, что его родители тоже будут такими. Думала, мы поговорим о работе и, возможно, даже о политике, философии, искусстве и тому подобных вещах. Думала, их дом окажется просторнее и в лучшем состоянии. Думала, что на ферме будет больше живых животных.
Я вспоминаю, как Джейк однажды сказал мне, что для качественного интеллектуального взаимодействия по-настоящему важны лишь две вещи:
Первое: не усложнять простое и не упрощать сложное.
Второе: не придумывать заранее стратегию или вывод, когда вступаешь в беседу.
– Извините, – говорю я. – Мне надо заскочить в ванную. Она вон за той дверью?
Я трогаю языком кусочек ногтя, застрявший в зубах.
– Верно, – говорит отец Джейка. – Как и все здесь, она находится вон там, в конце длинного коридора.
Секунда или две уходят на то, чтобы найти выключатель в кромешной тьме, проведя рукой по стене. Когда я его включаю, вместе с ярким белым светом раздается резонирующее жужжание. Это не обычный желтый свет, к которому я привыкла в ванных комнатах. Он белый, как обработанная антисептиком операционная, что заставляет меня щуриться. Не знаю, что больше раздражает: свет или жужжание.
Теперь, когда вспыхнули лампы, я куда лучше осознаю, как темно в доме.
Первое, что делаю, как только закрываю дверь, – вынимаю кусок ногтя из зубов и выплевываю его себе на ладонь. Он большой. Огромный. Отвратительный. Бросаю его в унитаз. Смотрю на свои руки. Ноготь на моем безымянном пальце, как и на большом, сильно обкусан. Там, где кожа и ноготь соприкасаются, по краям кровь.
На шкафчике над раковиной нет зеркала. Я все равно не хотела бы сегодня смотреть на себя. Чувствую, что у меня мешки под глазами. Уверена, что это так. Я чувствую себя не в своей тарелке. Раскрасневшаяся, раздраженная. Сказывается недостаток сна за последние несколько дней и выпитое за ужином вино. Бокалы были большие. И отец Джейка постоянно подливал вино. Мне уже полчаса как нужно в туалет. Я сажусь на унитаз, становится лучше. Не хочу возвращаться, по крайней мере не сразу. Голова все еще болит.
После десерта родители вскочили, убрали со стола и отправились на кухню, оставив нас с Джейком одних. Мы сидели, почти не разговаривая. Я слышала доносящиеся с кухни звуки. Ну, точнее, я не слышала, о чем говорили его родители. Слов было не разобрать, но тон звучал отчетливо. Они спорили. Кажется, во время разговора за столом мы затронули какую-то болезненную тему. Спор был горячий. Рада, что он случился не у меня на глазах. И не перед Джейком, если уж на то пошло.
– Что там происходит? – шепотом спросила я Джейка.
– Происходит где?
Я спускаю воду в унитазе и встаю. Я все еще не совсем готова вернуться. Рассматриваю детали вокруг себя. Ванна и душ. Кольца висят на душевой стойке, но занавески нет. Маленькая мусорная корзина. И раковина. Кажется, это все. Ванная очень аккуратная и чистая.
Белые плитки на стенах того же цвета, что и белый пол. Я открываю зеркало над раковиной. Точнее, дверцу, на которой должно быть зеркало. Не заперто. Кроме одного пустого пузырька из-под таблеток, полки внутри пусты. Я закрываю дверцу шкафчика. Свет такой яркий.
Мою руки и замечаю маленькую оглушенную муху на краю раковины. Большинство мух улетают, когда рука приближается к ним. Я машу рукой. Ничего. Слегка касаюсь крыла насекомого пальцем. Оно шевелится, но не пытается взлететь.
Если муха больше не может летать, она отсюда не выберется. Выползти нельзя. Она застряла. Интересно, она это понимает? Конечно, нет. Большим пальцем давлю ее о край раковины. Сама толком не понимаю почему. Обычно я так не поступаю. Кажется, я ей помогаю. Так быстрее. Так лучше, чем медленно, по спирали сползать навстречу смерти. Или если бы я просто оставила ее на раковине. Это всего лишь одна альтернатива из множества.
Я все еще смотрю на раздавленную муху, когда чувствую, что кто-то последовал за мной в ванную. Что я не одна. За дверью не слышно никакого шума. Никакого стука. Я не слышала шагов. Это просто ощущение. Но оно сильное. Мне кажется, кто-то стоит прямо за дверью. Подслушивает?