Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 79)
В первые секунды я не сопротивляюсь. А когда начинаю, незнакомец только ухмыляется. Мои слабые попытки высвободить руки или отбрыкаться ни к чему не приводят. Даже здоровый, сильный парень, будь он накрепко замотан в простыни, вряд ли сбросил бы с себя такую тяжесть.
Последним, отчаянным рывком я пытаюсь выгнуть спину. Человек в черном легко меня усмиряет. Спустя мгновение-другое я падаю без сил и больше не шевелюсь.
Мой противник далеко не глуп – понимает, что я могу притворяться мертвым.
Идут минуты, а он – неподвижный, как и я, – лежит сверху, время от времени сверяясь с наручными часами, дабы убедиться, что мне конец.
…Вот только прибор, который отслеживает состояние моего сердца, не издает надсадного писка. Сигнал не учащается, пока я отхожу в мир иной. Вообще ни звука! Мужчина в черном ждал обратного, поэтому немного озадачен.
Теперь он, разумеется, посмотрит на часы. И поймет, что с моего последнего взбрыкивания прошло уже больше двух минут. Он хмурит лоб (наверное; я не вижу). Затем наваливается на меня еще сильнее. Его ботинки со скрипом отрываются от линолеума. У нас похожие представления о возможностях человеческого организма, а значит, незнакомец в курсе, что спустя четыре минуты наступит окончательная смерть мозга.
Он выжидает четыре минуты.
Мужчина в черном ослабляет хватку и осторожно приподнимает подушку. Потом отбрасывает ее в сторону и смотрит на меня сверху вниз, после чего бросает любопытный, но не слишком обеспокоенный взгляд на мониторы аппаратов, стоящих возле койки. Вновь поворачивается ко мне, едва заметно сдвинув брови.
Вероятно, его глаза уже немного адаптировались к сумраку, и теперь убийца ищет причину, почему не сработал тревожный сигнал. Наконец он замечает крошечную прозрачную трубочку, почти неразличимую во тьме, – она идет от моего носа к баллону с кислородом. (Его внезапное удивление от меня не укрылось, поскольку глаза у меня чуть-чуть приоткрыты и гораздо привычнее к темноте.)
Моя правая рука выскальзывает из-под простыней. Чуть раньше, едва заслышав странные звуки из коридора, я достал из-за прикроватной тумбочки нож для овощей. Кардиомонитор выключил тоже я.
Я замахиваюсь ножом, взрезаю воздух и попадаю в подушку, которую подставил незнакомец, пытаясь защититься. Лезвие утыкается во что-то твердое, я чувствую отдачу. Подушка рвется, вздымая облако из крошечных кусочков белого поролона, которое начинает медленно оседать, в то время как человек в черном, спотыкаясь, устремляется к двери, сжимая одну руку другой. Изможденный, я валюсь на пол, увлекая за собой постельное белье, не в силах выпутать ноги из кокона простыней. Мой выпад, должно быть, повредил или отсоединил какие-то провода, потому что тревожные сигналы все-таки раздаются.
Если бы нападавший мыслил ясно и не запаниковал из-за раны, то мог бы остаться и довершить начатое, воспользовавшись моей слабостью, однако он буквально таранит дверь, распахивает ее настежь и убегает, зажимая порез. Выпутавшись наконец из круговерти простыней, я выползаю из их чрева, словно новорожденный, и замечаю на линолеуме чернильно-темные пятна. Так и лежу, хватая ртом воздух, на окровавленном полу, а вокруг снежинками вьются мягкие кусочки поролона.
Никто не приходит, так что в конце концов именно я освобождаю привязанного к стулу дежурного медбрата, чтобы тот вызвал полицию. Лишившись последних сил, оседаю на пол.
На следующее утро моего несостоявшегося убийцу находят мертвым в разбитой машине. Автомобиль врезался в дерево на проселочной дороге в нескольких километрах от клиники. Рану я нанес не смертельную, однако кровь текла обильно, а беглец не стал задерживаться, чтобы как следует перевязать руку. Полиция считает, что он, должно быть, увидел на дороге животное – оленя или лисицу, резко свернул, а окровавленные пальцы соскользнули с руля. К тому же парень оказался непристегнут.
В течение двух месяцев я постепенно иду на поправку, после чего без лишних церемоний покидаю клинику, в которой провел почти полтора года.
Что теперь? Я смирился с произошедшими событиями и своей в них ролью. Кроме того, я признаю, что все закончилось и что по-прежнему разумнее считать, будто ничего и не было, будто я сам все выдумал и меня никогда на самом деле не звали Тэмуджином О.
Конечно, в таком случае без ответа остается вопрос, зачем кто-то проник в больницу, связал дежурного медбрата и попытался задушить меня в постели, но под каким бы углом я ни смотрел на ситуацию, как бы ее себе ни обрисовывал, всегда находилась как минимум одна нестыковка. И версия, будто я все придумал, с конкретно этой нестыковкой по поводу нападения, сулит мне наиболее объяснимое прошлое и наименее проблематичное будущее.
Вот и славно. Я смиренно готовлюсь вести тихую, обыденную жизнь и довольствоваться малым. Мне предстоит найти жилье и достойную, полезную работу. А мысли о «Надзоре», миссис Малверхилл и мадам д’Ортолан – как и о том, что я когда-то был мистером О, – должны остаться в прошлом.
Поживем – увидим. Кто знает, вдруг я ошибаюсь даже насчет того, что считаю разумным?
Думаю, мне есть о чем подумать.
Мистер Клейст приходит в себя от боли. Голова раскалывается. Он как будто напился, или проснулся с похмелья, или все сразу. Его мучит жажда. Трудно дышать. Это потому, что рот ему заклеили скотчем. Чувствуя, как подступает паника, он оглядывается по сторонам.
Клейст узнает подвал, в котором побывал много лет назад. Только сейчас это он привязан к котлу центрального отопления.
Какой-то юнец в шерстяной балаклаве осторожно спускается по лестнице с чайником, полным кипятка.
Мистер Клейст пытается закричать.
Мадам д’Ортолан – с позором изгнанная, утратившая львиную долю влияния, отрезанная от прошлой жизни – едет в Лхасу наблюдать солнечное затмение, не сомневаясь, что в очередной раз потратит время впустую. За окном проносятся складчатые серо-буро-зеленые просторы Тибета.
Ей не хватает мистера Клейста. Пусть между ними и не было никакого интима, она все равно скучает.
Ее нынешний помощник и телохранитель спит, похрапывая, на сиденье напротив. Он превосходно сложен и полон сил, но в его красивой, крепко сидящей на шее голове нет ни одной оригинальной идеи или хотя бы точки зрения.
Мадам д’Ортолан с сожалением вспоминает Кристофа – шофера из другого Парижа. Вот с ним интима было море. Она делает глубокий вдох через небольшую маску, связанную с поездной системой подачи кислорода.
Грезы о Кристофе прерывает внезапный удар в дверь. Не успевает мадам д’Ортолан вскинуть брови или изумленно открыть рот, как к ней вламывается мужчина: локти расставлены, в руках – пистолет с длинным дулом.
Спящему телохранителю проснуться уже не суждено. Хотя храпеть он все же прекращает. Его лицо так и остается слегка нахмуренным, когда пуля вышибает ему мозги. Брызги серовато-красным веером орошают его плечо и окно позади; от удара головы о внутренний слой двойного стеклопакета паутинкой, словно по льдине, расползается трещина.
Мадам д’Ортолан в ужасе отшатывается и взвизгивает, когда частички крови и мозгов попадают на нее. Бандит пинком закрывает дверь и окидывает взглядом купе. Мадам д’Ортолан перестает кричать и поднимает ладонь.
– Стой, погоди! Если это ты, Тэмуджин, – у меня по-прежнему немало связей! Я многое могу предложить! Давай…
Незнакомец не отвечает. Он ждал, чтобы мадам д’Ортолан подтвердила свою личность, и она это сделала.
За мгновение до смерти мадам д’Ортолан осознает, что ее ожидает, и, не окончив предыдущую фразу, выплевывает одно-единственное слово:
– Предатель!
– Предательница, – тихо поправляет убийца, спуская курок. – И только для тебя, Теодора, – после чего производит контрольный выстрел в голову.
Майк Эстерос сидит у барной стойки в отеле «Коммодор» на Венис-бич. Очередная неудачная презентация. Строго говоря, итоги еще неизвестны, но у Майка чутье на такое, и он готов поспорить, что вновь получит отказ. Это начинает удручать. Нет, он не бросит свою идею, которая – он знает – однажды воплотится в фильм, ведь в этом бизнесе главное – настрой: если сам в себя не поверишь, не поверит никто. И все же…
В баре тихо. Обычно Майк в такое время не выпивает. Он думает, как бы подправить сценарий. Может, сделать ставку на семейную аудиторию? Сосредоточиться на мальчике, его отношениях с отцом? Добавить еще чутка милоты. Выжать слезу. Фильму это не повредит. Во всяком случае, ощутимо. Возможно, он слишком зациклился на основной задумке, вообразив, что раз ее красота и элегантность очевидна ему, то и другим тоже, а инвесторы собьются с ног, лишь бы взять идею в оборот и отвалить ему кучу денег?
Не стоит забывать закон Голдмана: никто ничего не знает. Никто не знает заранее, какая идея выстрелит. Вот почему снимают столько сиквелов и ремейков: не от банальной нехватки фантазии, а от того, что боссы-параноики не спешат рисковать, вкладываясь в новые, непроверенные задумки. Приемы, которые уже срабатывали прежде, хотя бы частично избавляют от пугающей неопределенности.
У Майка же затея радикальная, непривычная. Пожалуй, центральная концепция даже слишком оригинальна, что ей во вред. Вот почему ее не мешает загнать в некие традиционные рамки. Майк вновь перепишет сценарий. Честно говоря, такая перспектива его не больно-то радует, однако он считает, что это необходимо. Есть смысл покорпеть.