Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 73)
Я не могу уйти. Я слишком измотан, слаб и подавлен после пережитого. Не то что встать – даже сесть и попросить о помощи не выходит. Я пытаюсь достучаться до медиков – рассказываю им, чего боюсь, однако внятная речь меня покинула. В мыслях я прекрасно формулирую и проговариваю фразы, довольно связно их озвучиваю на родном наречии – пусть и отдаю себе отчет, что никто его не понимает, – вот только способность переводить на местный язык, язык медсестер, врачей, уборщиков и других пациентов, судя по всему, утрачена… К каким бы словам я ни прибегал, выходит тарабарщина, да и говорю я так тихо, что меня, скорее всего, не слышат.
И вот я лежу здесь, наблюдая сквозь шторы за дневным светом и призрачной дугой, вдоль которой медленно движется по небу солнце; в ожидании темноты гадаю, случится ли все именно этой ночью, и понимаю, что да. Еще до рассвета за мной придет человек в черном.
Я чувствую, как набегают слезы, как они мягко струятся по щекам, натыкаясь на трубочки и проводки, а медицинские приборы теснятся со всех сторон, словно скорбящие – вокруг того, кто уже мертв.
Неудивительно, что я отрешаюсь от происходящего. Я сижу в небольшой кофейне неподалеку от железнодорожного вокзала, спиной к стене. Потягиваю американо и наблюдаю, как курсируют по Гранд-каналу лодки. На широкой набережной в рядок стоят туристы с чемоданами, поджидая водное такси. Два австралийца за соседним столиком спорят, как правильно пишется – «эспрессо» или «экспрессо».
– Да погляди ж ты сюда, бога ради! Вот же, черным по белому написано!
– Да это опечатка, чувак! Не видел, что ли, китайских инструкций?
Все никак не наиграюсь со своими новыми способностями. Я бы даже сказал – сверхспособностями. Больше в чужой разум я не прыгал – ни к членам «Надзора», ни к гражданским. Похоже, у меня проснулся смутный, но весьма полезный дар, каким обладают наблюдатели «Надзора». Я чувствую, как члены отрядов перехвата – растерянные, разобщенные, деморализованные – все еще бродят по Палаццо Кирецциа в поисках своих, помогают раненым, приносят извинения друг другу и самим себе, по-прежнему не понимая, что стряслось. Они ждут помощи и подкрепления.
Я нахожусь от них всего-то в нескольких сотнях метров. Если понадобится – мгновенно сорвусь с места. По крайней мере, я рад, что вижу их, а они меня – нет. Они производят впечатление слабослышащих людей, которые не понимают, насколько громко разговаривают друг с другом, тогда как я сижу в полной тишине. Проверять свое предположение мне боязно, и тем не менее я странным образом уверен, что никакой следопыт меня сейчас не заметит. Даже в метре от моего столика он не уловит, что за ним наблюдает транзитор. И конечно, никто понятия не имеет, как я теперь выгляжу.
Я научился лучше управляться со стеклянными панорамами и дорожками в будущее. В данный момент новое чувство говорит мне, что ничего особенно опасного не предвидится.
Кстати, я могу подсматривать и в прошлое. В моей голове, в моей памяти как будто пролегают коридоры, а в каждом – бессчетное множество дверей, развернутых ко мне под углом. Вглядываясь пристальнее, увеличивая масштаб, я могу заглянуть за любую из них и увидеть свои прежние транзиции. Меня посещает жутковатое чувство, что за каждой дверью скрывается еще целый сонм коридоров, целый пучок разнообразных направлений – и вертикальных, и горизонтальных, и пронзающих другие измерения, которые не описать словами… Как ни удивительно, мой мозг справляется с этим опытом.
Вот мой недавний триумф в Палаццо Кирецциа, когда я одурачил не одну, а целых две специально сформированных «Надзором» высококлассных группы перехвата (можно сказать, и три, если учесть людей, охранявших периметр).
А вот я сижу рядом с женщиной, которую, возможно, любил, и зачарованно смотрю на ее ладонь, легко, как шелк, скользящую над пламенем свечи.
А тут я бегу по парижским трущобам, пытаясь догнать двух оборзевших подростков, и вижу, как они погибают… и вновь погибают, только по-другому.
Вот мгновение, когда я вышибаю мозги музыканту, сидящему в нелепой навороченной тачке.
А здесь, посмотрите, я спасаю молодого человека от верной смерти.
А тут – пялюсь на увешанные бриллиантами сиськи мадам д’Ортолан.
А вот – давний солнечный денек; я иду с приятелями по улице и останавливаюсь возле старого толстяка, загорающего на своем микроскопическом участке.
Я сижу, завороженный этим внутренним слайд-шоу. Чертовски увлекательно!
Мой американо остывает. Гранд-канал по-прежнему кишит суденышками. Австралийские спорщики ушли. Среди обитателей Палаццо Кирецциа царит замешательство и чувство глубоко оскорбленного профессионального достоинства. А также легкий страх, потому что прибывает подкрепление, и ходят слухи, что скоро появится мадам д’Ортолан, у которой возникло немало вопросов.
Теплый ветерок приносит запахи табачного дыма и дизельных выхлопов, возвращая меня из раздумий в осязаемую, насущную реальность.
Конечно, вся эта ретроспективная игра порядком захватывает, если бы не маленькое «но»: меня ищет «Надзор», пустив в ход почти все возможные ресурсы. От этого так просто не отмахнуться. Не стоит забывать и о перевороте, затеянном мадам д’Ортолан. Тут, впрочем, я уже сделал все, что мог. Остается только надеяться, что мои попытки привлечь внимание миссис М. к членам Совета, которых мне поручили убрать, увенчались успехом, и теперь эти бедолаги предупреждены и защищены.
К моему нынешнему воплощению прилагался мобильный телефон. Я пытаюсь дозвониться до своего приятеля Эда, который уже мчит сюда с замысловато устроенной коробочкой, полной септуса, однако его мобильник выключен, а на работе говорят, что он уехал и вернется только завтра.
На моем запястье часы. Короткая, но более важная стрелка указывает на две параллельные черточки немного левее вертикальной оси. Одиннадцать. Эдриан предупреждал, что приедет к четырем часам вечера. Мы условились встретиться в ресторане «Куадри» на площади Сан-Марко – чем больше вокруг туристов, тем безопаснее.
Видно, придется подождать.
Оплатив счет, я отправляюсь на прогулку: пересекаю Гранд-канал по мосту Скальци, а полчаса спустя возвращаюсь тем же путем – изящно выгнутый новый мост откроют лишь через неделю-две. Затем слоняюсь по вокзалу, заглядываю в очередное кафе и заказываю еще один американо – лучший выбор, чтобы пить неспешно. Меня посещает смутное желание сосчитать, сколько на вокзале платформ, но это остаточное, и я легко переключаюсь на другие мысли. Несколько раз напоминает о себе телефон; на экране всплывают лица и имена звонящих – Анната, Клаудио, Эньо. Я не отвечаю.
Потом я прогуливаюсь по западной части Каннареджо и ближайшим кварталам Санта-Кроче, захожу в разные кафе, сильно не удаляясь от Палаццо Кирецциа и каждый раз окидывая внутренним взором туманную неразбериху во дворце. Веду себя тихо. Как будто наблюдаю за прохожими, а на самом деле все глубже погружаюсь в собственное прошлое.
Когда я сижу в ресторанчике для туристов на Фондамента Веньер возле Понте-делле-Гулье [64], меня внезапно узнают! Я готовлюсь к худшему, однако местный житель всего лишь узнал мое тело – точнее, лицо, и спросил, почему я еще не на работе. Я смущенно что-то бормочу, ограничиваясь общими фразами и почти не поднимая глаз. Прежде чем уйти, мужчина мне подмигивает и хлопает по плечу. Должно быть, решает, что я дожидаюсь любовницу. Я залпом выпиваю чай с лимоном и ухожу. Кофе на сегодня достаточно.
Я перемещаюсь в другое кафе, на Рио-тера-де-ла-Маддалена. На этот раз заказываю спритц и пасту. Уставившись на порцию спагетти, впадаю в странное, похожее на транс, состояние: сперва задумываюсь, сколько отдельных макаронин в тарелке, затем – на сколько метров они протянутся, если сложить их друг за другом, и, наконец, понимаю, лениво наматывая на вилку бледные, мягкие трубочки, что своей запутанностью спагетти напоминают сюжеты и эпизоды моей жизни. Закрученная, головоломная, топологически извращенная карта моей реальности, свернувшись влажными петлями, лежит передо мной на тарелке: обрезанные, короткие макаронины – это жизни, которые я оборвал, а блестящие капли томатного соуса – закономерное кровавое дополнение.
Как же много жизней, не счесть… Сколько элизий и аббревиаций, сколько небрежных окончаний… Сколько моих собственных самопрерываний – кратких судеб, проведенных в чужих телах и разумах, которые я затем покидал, небрежно смахивая, как пыль с рукава… Каждая миссия – суицидальная, каждая транзиция – перемещение от жизни к смерти (и обратно к жизни, но главное все же – смерть).
Почти неосознанно я уплываю в свой личный кинотеатр прошлого. Вот я учусь ходить, сижу на маминых коленях, качаюсь на руках у папы, иду в школу, покидаю дом, поступаю в Университет практических навыков, завожу друзей, хожу на лекции, впервые встречаю миссис М., учусь, выпиваю, танцую, трахаюсь, сдаю экзамены, провожу каникулы дома, впервые занимаюсь любовью с миссис М., в последний раз занимаюсь любовью с миссис М., стою пьяный на балконе в Асферже и гляжу на раскинувшийся внизу Большой парк, гадая, куда она исчезла, почему бросила меня и не лучше ли взять и спрыгнуть, а затем просто падаю навзничь – слишком захмелевший, чтобы удержаться на ногах или даже заплакать. А вот я уже тренируюсь, чтобы стать сраным межпространственным ниндзя.