Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 68)
Отныне я стал проводить – с неохотой, особенно поначалу – больше времени в комнате отдыха, сидя перед телевизором со слюнявыми, мычащими, вопящими и в подгузники ходящими соплеменниками. (Парочка не столь безнадежных завсегдатаев составляла абсолютное меньшинство.) Удивительно, как мало полезных сведений содержат передачи, которые нравятся этим людям. Периодически я пытаюсь отыскать новости или каналы с актуальной повесткой дня – и всякий раз встречаю сопротивление даже от самых недалеких, хотя те, уверен, с равным интересом глазели бы и на карманные часы.
Большинство любит мультфильмы и передачи, где много мельтешения, криков и цвета, – такие зрелища действуют примерно как подвесные игрушки в детских колясках, не вызывая никакого умственного напряжения. Я чуть лучше выучил местный язык – да и все, пожалуй. Не ухожу я только потому, что отупляющая природа этих передач иногда помогает мне очистить сознание от сиюминутного, давая возможность спокойно поразмышлять.
Я попросил себе в палату радио, и мне его принесли. Полезная штука.
В беседах с персоналом я все еще с трудом понимаю около четверти услышанного – а то и больше, если говорят быстро, – однако выяснил, что нахожусь в довольно мирной реальности, а добросердечное местное общество тяготеет к эгалитаризму [58]. Мое лечение в клинике бессрочное, оплачивается государством, а оказался я здесь, поскольку попал в какую-то аварию, после которой целый месяц пробыл в кататоническом состоянии [59]. Врачи полагают, что я страдаю амнезией и бредовыми фантазиями. А может, симулирую болезнь – притворяюсь психом, чтобы избежать… чего бы там мне ни хотелось избежать.
Я снова заглядывал в тихую палату – на этот раз при свете дня. Остановить меня никто не пытался. Оказалось, палата самая обычная. Пациенты по большей части бодрствовали; некоторые дремали, но явно не все. Возле коек стояли стулья, тумбочки пестрели цветами и открытками; одного из мужчин даже навещала семья – печальная, с землистым лицом жена и два маленьких притихших ребенка. Взрослые тихо переговаривались. Когда я застыл в дверях, наблюдая за происходящим, несколько пациентов, сидевших на койках, уставились на меня. Под их спокойными, но малость осуждающими взглядами я почувствовал себя глупо и поспешил ретироваться по гулкому коридору, испытывая облегчение и досаду одновременно.
Мое имя мне по-прежнему ни о чем не говорит. Кел. Мистер Кел. Мистер П. Кел. Мистер Поли Кел. Ноль эмоций. Оно ничего для меня не значит – и смутно кажется каким-то неподходящим. Тем не менее я к нему привык. Думаю, оно не хуже любого другого.
Говорят, я трудился крановщиком. Управлял башенным краном – возводил многоэтажные дома и разные крупные строения. Работа сложная и ответственная, такую поручают только вменяемым, здравомыслящим людям. Наверное, поэтому я не могу просто взять и вернуться. Впрочем, мне думается, что эта профессия может привлечь и человека, который сторонится окружающих, – того, кто, выполняя техническую часть работы безупречно, любит спокойно помечтать, глядя на город с высоты.
Я жил один – отшельник как дома, так и над землей. Перемещал грузы с места на место, пока люди внизу суетились, как муравьи, получал инструкции от прерывистых бесплотных голосов. Ни семьи, ни близких друзей (отсюда и отсутствие посетителей, не считая коллеги-прораба, который навестил меня, когда я пребывал в ступоре, – впрочем, вся наша строительная бригада уже перебралась в другой город). По словам врачей, я снимал скромную муниципальную квартиру. Ее уже передали новому жильцу. Мое имущество, каким бы оно ни было, отправили на склад до востребования.
Ничего из этой жизни я не помню.
Зато помню, как был опасным, умелым и сумасбродным героем, полным раскаяния, но беспощадным наемным убийцей, вдумчивым бандитом, а еще (не знаю уж, действительно или нет) сделал стремительную карьеру в обширной и активно развивающейся теневой организации, которая тайно сопровождает наше банальное существование, словно потрясающе сложная, многоцветная мозаика, веками погребенная под слоем золы.
Я все еще убежден, что мой нынешний тихий, бесхитростный мирок, блеклый и зацикленный на себе, не единственный на свете. Помимо скучных будней существует более обширная реальность. Когда-то я был ее частью, и весомой, а теперь собираюсь вернуться. Меня предали или, как минимум, подвергли гонениям; я оступился и чуть не сгинул, однако выбрался живым – как, впрочем, всегда, ведь я – это я. Сейчас я прячусь и жду своего часа. Мне нужно подготовиться и принять решение: оставаться тут дальше или взять дело в свои руки и выйти из тени.
Мне еще многое предстоит сделать.
В Асферже, городе платанов и бельведеров, сейчас разгар лета; утро стоит ясное, и Туманный купол, царственно парящий над Университетом практических навыков, сверкает в рассветных лучах, словно колоссальный золотой мозг. А ниже, на крыше философского факультета, зеленеет парк, где меж статуй и каналов в сопровождении свиты прогуливается леди Бисквитин…
Мадам д’Ортолан и ее верный мистер Клейст наблюдают за этой процессией с более высокой террасы парка, расположенной метрах в пятидесяти. Издали Бисквитин выглядит вполне обычно: миловидная пухлая блондиночка в длинном белом платье слегка старомодного кроя, рядом – четверка джентльменов и гувернантка.
– Мэм, мы могли бы прибегнуть к услугам кого-нибудь другого, – произносит Клейст. – Выбор у нас есть.
Он давно искал подходящий момент, чтобы начать этот разговор. Сегодня уже раз пять собирался, но медлил. Мадам д’Ортолан ожидала от него этих слов.
– Знаю, – говорит она помощнику, наблюдая за приближающейся компанией.
Похоже, Бисквитин ее пока не замечает. Сопровождающие – кураторы и охранники – должны бы заметить, если не зря едят свой хлеб, однако и они не подают вида. Мадам д’Ортолан отступает на два шага по розоватой брусчатке, чтобы не выпускать идущих из поля зрения.
– Как дела у Гонговы и Джилдипа? – интересуется она.
Клейст понимает, что вопрос риторический – скорее брошенная вскользь ремарка, нежели интерес как таковой.
– Есть и другие варианты. Еще рано обращаться к этому… существу, – упорствует он.
– Разумеется, варианты есть. Однако время поджимает. Очередная группа перехвата, если не привлечем нашу белокурую подружку, станет не больше чем препятствием. Скорее всего, примерно этого он от нас и ожидает. Лучше устроим ему весьма неприятный сюрприз.
– Не сомневаюсь, что в случае ее участия такой сюрприз неизбежен. А то и два.
По-прежнему не глядя на спутника, мадам д’Ортолан внимательно следит за белой фигуркой вдалеке.
– Вы имеете в виду, что сюрприз ожидает и нас?
– Именно это я и подразумевал.
– Я вас услышала, мистер Клейст. Любопытно… – Прищурившись, она склоняет голову набок. – Похоже, при свете дня я ее вижу впервые.
Мистер Клейст сомневается, что последняя реплика, произнесенная так тихо, предназначалась для его ушей. Скорее всего, мадам д’Ортолан не лукавит. Раньше они видели это создание только в лабораторных условиях. Оно было пристегнуто к чему-то наподобие стоматологического кресла, заперто в тесной камере с прорезиненными стенами или привязано к больничной койке. Существо то плакало, то билось в истерике, а в последнее время все чаще вело себя апатично, что-то мурлыкало себе под нос или несло околесицу. Рядом всегда находились ученые с папками-планшетами; тихо переговариваясь, они держали наготове измерительные приборы и электроды. Окон вокруг не было, разве что на отдалении, свет – сугубо искусственный. И до сегодняшнего дня подопытную ограничивали в движениях.
Не самое приятное зрелище, однако способности этой девушки, очевидные с рождения, пусть и плохо контролируемые, с годами только крепли и оттачивались. Иными словами, превращались в оружие. Сам мистер Клейст полагал, что следовало чуть меньше времени уделять доведению этих талантов до пугающих масштабов и сосредоточиться на том, чтобы сделать их более предсказуемыми и управляемыми, вот только Бисквитин в своем нынешнем амплуа была по большей части детищем мадам д’Ортолан, которая осмотрительностью не отличалась.
– Гм-м, – хмурится Мадам, – при дневном свете она, пожалуй, похожа на полукровку. Вам так не кажется, мистер Клейст?
Тот неохотно косится на фигуру в белом.
– Не возьмусь судить, мэм.
Мадам д’Ортолан снова вглядывается в даль.
– Окторонка [60], не иначе, – заключает она, кивая собственной догадке.
Следует пауза, потом вздох, и мистер Клейст произносит:
– Что ж, мэм, если вы твердо приняли решение, тогда не стоит больше терять время.
Мадам д’Ортолан бросает на него недовольный взгляд, но затем смягчается, поводит плечами.
– Вы правы. Я откладываю неизбежное. – Она кивает в сторону лестницы, ведущей с террасы. – Нужно ловить момент, – добавляет она, поглаживая рюши на вороте блузки, ниспадающие на лацканы пиджака; из петлицы торчит вялый цветок, выхолощенный мистером Клейстом. – Пусть момент и неприятный.
Как только Клейст и мадам д’Ортолан подходят ближе, становится ясно, что леди Бисквитин собирает с клумб жучков, улиток и комки земли – кое-что съедает, а остальное складывает в цветастую поясную сумочку на кулиске. Прелестное личико в нимбе из блондинистых кудряшек умыто и самую малость подкрашено донельзя суетливой гувернанткой, правда, в уголках рта виднеются коричневые потеки. Гувернантка – худая, одетая в черное женщина, в чьих движениях есть что-то от хищной птицы, – послюнив носовой платок, вытирает губы своей подопечной.