Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 65)
– Да.
– История с «зелеными» террористами была фальшивкой. На самом деле он собирался пожертвовать деньги на исследования SETI [54].
– Ого!
– А Мэрита Шауна припоминаешь?
– С содроганием.
– Он собирался с помощью своей спутниковой сети искать внеземные цивилизации. Только не ловить, а наоборот – отправлять сигналы к звездам. Он хотел вложить часть денег в сооружение трех орбитальных телескопов для поиска планет земного типа и разумной жизни. Ты убил его незадолго до того, как он внес бы этот пункт в завещание. Догадываешься, к чему я веду?
– Ты забыла про Сержа Анструтера.
– Йержа Аусхаузера. Нет, тот и правда был говнюком. Геноцид он вряд ли учинил бы, но дай ему волю – та еще началась бы заварушка. Он хотел выкупить целый штат на Среднем Западе и устроить там вечную нирвану для богатеев. Некую смесь Ксанаду [55] и Шангри-ла [56]. Тоже мне, фантазер. Либертарианец [57] чертов.
Встретив взгляд Тэмуджина, миссис Малверхилл поняла, что термин ему не знаком, и со вздохом пояснила:
– Либертарианство – это недалекое воззрение правого толка. Идеально подходит социопатам, которые не могут или не хотят замечать никого, кроме себя.
– Похоже, ты долго размышляла об этом – антстве.
– И сочла его полной чушью. Но сдается мне, скоро многие к нему приобщатся. Как только мадам д’Ортолан укрепит свои позиции. Таким, как ты, Тэм, эта идеология весьма подходит.
– Тогда я весь в нетерпении.
– Еще бы.
– Как ты обо всем этом узнала?
Она пошевелила пальцами ног, словно играя на своеобразной флейте.
– Я соблазняю провидцев. Нескольких уже переманила на свою сторону. У меня даже появился персональный прогнозист.
– Ух ты!
– В последнее время «Надзор» все чаще поручает агентам вроде тебя грязную работенку. Иногда ты убиваешь настоящих плохишей, однако это не более чем прикрытие. Главная цель – отнюдь не в этом. Они начали преследовать даже тех, кто всего лишь задумался об истинном месте человека во вселенной. Есть, к примеру, парень по имени Мигель Эстебан/Майк Эстерос/Мишель Сенруа/Микки Сэнтс, который постоянно всплывает в одной подгруппе миров. Этот недотепа всего-навсего хочет снять фильм про обнаружение пришельцев. Так представь, они и его теперь депортируют! А о скольких мы еще не знаем… Могу поспорить, их сотни.
– И снова все вертится вокруг мадам д’Ортолан?
Он покрепче ухватился за бортики ванной, подался вперед, ближе к миссис Малверхилл, а она чуть сильнее согнула ноги, отчего над пузырчатой водой показались ее блестящие колени. Ступнями она продолжала ласкать ему член.
– Да. Мадам д’Ортолан по-прежнему продвигает бредовые теории и продолжает садистские изыскания, – пояснила миссис Малверхилл.
– Мне всегда казалось, что тут скорее личный конфликт. Между тобой и Теодорой.
– У меня нет особого желания сводить все к личной вражде. Просто ниточки ведут к Теодоре, как ни крути.
– Ясно. – Он схватил ее за лодыжки. – А теперь я тебя немного отвлеку, если не возражаешь.
– Не возражаю, – отозвалась она.
Из-за восточных пиков, где занимался рассвет, расползалось желтовато-розовое пятно. Закутавшись в дутую многослойную одежду, рассчитанную на любую погоду в высокогорье, они поднялись на круглый балкончик под открытым небом, расположенный на самом верхнем куполе дворца. Перед балкончиком находился небольшой воздушный шлюз.
Они вдыхали кислород из прозрачных масок, закрывавших только носы. Живительным газом их снабжали закрепленные на куртках баллончики, а резервная система подачи кислорода, встроенная в площадку, ждала наготове – вдруг что-то пойдет не так. Даже с учетом этого, нельзя было сразу выйти из тепличных условий дворца на высоту в девять с половиной километров над уровнем моря; из-за огромного перепада давления требовался период адаптации в воздушном шлюзе.
Наилучший вид с балкона открывался перед рассветом, когда, как правило, наступало безветрие. Сейчас, тем не менее, с севера дул разреженный, но ощутимый ветер. Выдвижной стеклянный экран, будто гигантский флюгер, автоматически развернулся, заслоняя площадку от дуновений.
Светящиеся цифры на встроенном в парапет дисплее термометра показывали минус сорок. Воздух, обдувающий губы и открытые участки кожи вокруг глаз, казался сухим, как мел, и наряду с теплом вытягивал влагу.
– Мы – человечество – идем на любые компромиссы с окружающим миром, – говорила миссис Малверхилл, – лишь бы убедить себя, что мы – главные. Проблема вот в чем: наши возможности – в частности, свободный доступ к септусу – могут раздуть это присущее людям чувство собственной важности до откровенного солипсизма. – Ее голос на фоне ревущего ветра звучал тихо, но отчетливо.
– В любом случае, солипсизм – заблуждение. Мир существует и без нас, нравится нам это или нет.
– Убежденный солипсист пропустил бы твои слова мимо ушей, – улыбнулась она. – Дело в том, что он не видит разницы между объективной правдой и субъективной. Его заботят лишь субъективные материи, потому что, кроме них, ничего не существует. А члены Центрального совета живут в условиях, которые подстегивают подобное мировоззрение. Это не идет на пользу ни Бюро, ни «Надзору». Да и вообще никому и ничему.
– Я думал, что для членов Совета такие взгляды оправданны.
– Оправданны? Если они банально достигли бессмертия, это не значит…
– Уверен, им это банальным не кажется.
– Положим, ты прав. – Миссис Малверхилл прислонилась к парапету, по высоте доходившему ей до талии; медленно разгоравшийся на востоке рассвет придавал ее белой куртке прохладный розовый оттенок. – Но следует задаться вопросом, какие у «Надзора» перспективы.
– Говори уже, не томи.
– Если нам не лгали настолько глобально, что даже я не распознала обман, то «Надзор» существует на протяжении тысячи лет. Все это время – во всяком случае, первые восемь веков – организация активно изучала другие миры, свойства септуса и способности, какими он наделяет специально обученных людей. Кроме того, теоретики «Надзора» пытались разобраться в метафизических законах, по которым существует многомирье, и в контекстуальной структуре, куда оно, так сказать, вписано. До определенного момента вмешательства в другие реальности совершались редко, поскольку вызывали бурную полемику и нравственные метания. Каждый прецедент строго контролировался и подвергался тщательному анализу впоследствии. А затем, лет двести назад…
– Что же случилось двести лет назад?
– Случилась мадам д’Ортолан, – кисло улыбнулась миссис Малверхилл. – Она обнаружила, что транзиторы могут переносить других людей из мира в мир, и «Надзор» получил кладезь новых возможностей. Число исследуемых миров резко возросло. Как только мадам д’Ортолан попала в Центральный совет, ее политика стала гораздо агрессивнее. Она поощряла все новые вмешательства, ее влияние крепло. Это она предложила, чтобы все, а не только самые заслуженные члены Совета могли менять старые тела на более молодые. Причем менять неоднократно, вопреки установленному запрету.
– Я думал, дальше разговоров дело не пошло.
Среди сотрудников «Надзора», как и в Кальбефракии, ходили об этом слухи, но официальных подтверждений не было.
– В теории – да. – Обернувшись, миссис Малверхилл взглянула на сияющие вершины, похожие на огромные розовые зубы. – Однако периодически это происходит. Как только очередной член Совета достигает почтенного возраста, в котором начинаешь думать, что идея не так уж и плоха, хотя прежде мог годами ее осуждать, сердобольная Мадам любезно предлагает ему пересмотреть решение. Насколько мне известно, лишь два члена Совета пока непреклонны, хотя не удивлюсь, если и они передумают. Чем ближе спускаешься к могиле, тем круче ступеньки. – Она усмехнулась. – Едва запахнет жареным – люди меняются. Так что те двое тоже, считай, у нее в кармане. А если и нет, то, как только они умрут, она подберет на замену кого-нибудь посговорчивее. В конце концов, времени у нее прорва. Ее интриги могут длиться вечно.
– Значит, теперь Центральный совет вечен?
– Как орган управления таким он был задуман изначально. Как и любая бюрократическая структура. – Она пожала плечами. – Однако теперь у членов Совета появилась реальная возможность жить вечно. Проблема не в том, что Центральный совет никогда не исчезнет, а в том, что он навеки останется прежним. Его состав никогда не сменится.
– Они все равно продолжают стареть. Не телом, так разумом.
– Да, интересно будет установить опытным путем, как много информации может вместить молодой, здоровый мозг, если подселить в него настолько пожилой разум. Само собой, члены Совета убеждены, что по мере прожитых лет становятся лишь мудрее, и не видят в затее Теодоры ничего плохого. Однако любого стороннего наблюдателя с мозгами такие перспективы приводят в ужас. Старые и могущественные люди никогда не отказываются от власти добровольно. Они искренне считают, что абсолютно незаменимы и единственно правы. И всегда ошибаются. Старение и смерть существуют главным образом для того, чтобы молодые могли сказать свое слово, сполна насладиться жизнью и отринуть ошибки предыдущего поколения, при этом постаравшись сохранить прогресс и накопленные блага.
Солнце сияло все ярче, подсвечивая ее диковинные темные глаза с вертикальными зрачками. Зрачки эти сузились, льдисто сверкнув.