Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 60)
Не считая террориста, погибло тридцать восемь человек. Среди них – оба служащих паспортного контроля и полицейский, который как раз подбегал, чтобы разобраться. Все, кто стоял перед нами в очереди, умерли мгновенно, выжил лишь младенец, спавший в рюкзаке-кенгуру. В радиусе трех-четырех метров от меня погибли почти все. Моя подруга прожила еще пять дней. Я примерно столько же пролежал в критическом состоянии, а затем еще месяц – в отделении интенсивной терапии. Я лишился левого глаза, левой ноги и обеих барабанных перепонок.
Самым трагичным и в какой-то мере беспросветным был тот факт, что военную форму молодой бомбист не украл – его действительно призвали в армию. Его состоятельная, интеллигентная семья не вызвала никаких подозрений. Парень получил безупречные рекомендации и успешно прошел все этапы проверки, включая психологические тесты. В христианство он обратился тайно, лишь за несколько месяцев до теракта. Когда я узнал об этом, меня окончательно охватило уныние, хотя и раньше, разумеется, я пребывал не в лучшем настроении.
Прошло две недели с тех пор, как меня перевели из палаты интенсивной терапии в обычную. Боль еще полностью не утихла. Я дремал на койке, и вдруг меня разбудила женщина. Низенькая, с выдающимся бюстом, хорошо одетая и сильно надушенная. Я не узнал ее и задумался, все еще сонный после обезболивающих, не одна ли это из моих субъектов явилась посыпать соли мне на раны?
Она взяла меня за руку, как будто хотела прощупать пульс, затем обхватила запястье плотнее, и тут, не успев опомниться, я очутился в совершенно другом месте.
Мой новый приятель Эдриан вызвался поддержать меня лично. Сейчас он в пути. Хотя прибудет в лучшем случае ближе к вечеру.
Какое-то время я слоняюсь по пустынному дворцу, чувствуя себя пленником его роскошных залов и опасаясь себя выдать: вдруг за мной кто-то наблюдает? Тем не менее покидать эти стены я не спешу. Здесь я как будто в безопасности, несмотря на ассоциации с тюрьмой и растущие шансы быть пойманным, если задержусь. Спустившись на первый этаж, останавливаюсь перед большой холодильной камерой. Питание отключено, внутри темно и сухо; толстую, с уплотнителем, приоткрытую дверь подпирает завернутый в целлофан ящик с кока-колой. Я вдруг с трепетом вспоминаю, как прибыл сюда во время снегопада, как встретил свою пиратку, как впервые ощутил уникальный амбр этого места.
В начале первого визита, еще ничего не зная об этом мире и улавливая лишь намеки на его истинную сущность, я бы охотно поставил чей-нибудь последний доллар на то, что здешние обитатели – корыстолюбцы, которые превозносят и даже боготворят свободную погоню за материальными благами и достоинства денег как таковых. Не в качестве официальной религии, разумеется: людям нравится считать себя менее приземленными. Хотя это как посмотреть. Благими намерениями вымощена дорога в ад, а дьявол кроется в деталях договора, напечатанных мелким шрифтом.
Я вовсе не претендую на моральное превосходство. Личности вроде меня видят такие вещи яснее лишь потому, что имеют возможность наблюдать за однотипными примерами, разбросанными среди множества миров, а не потому, что мудрее или культурнее. И даже понимая первостепенное значение деталей, я вынужден признать, что именно из мелочей, из суеты и вздора нашего бытия неминуемо рождается погибель, как восстает из океанского хаоса громадная волна-убийца.
Желание копаться в подробностях однажды меня погубит. Детали всегда забирают свое.
Существует много разновидностей капитализма – как и социализма, да и любогоизма, если вдуматься. Одно из важнейших различий между целыми группами абсолютно на первый взгляд капиталистических обществ – хотя различие это основано на несущественной, казалось бы, детали – связано с тем, кто
Я бы солгал, заявив, будто с детства увлекаюсь экономикой, однако, исходя из сведений, почерпнутых мной за прошедшие годы, возникновение компаний с ограниченной ответственностью означает одно: у людей появляется возможность рисковать по-крупному чужими деньгами, а если что-то идет не так – человек просто сбегает от долгов, потому что компания по какой-то причине считается самостоятельным лицом, и ее долги умирают вместе с ней (в случае с товариществом такая сказочка не прокатит).
Сущий бред, ей-богу. Раньше меня удивляло, как законодательная власть может подыгрывать столь откровенному надувательству и даже наделять его легальным статусом. Тогда я был слишком наивен; теперь-то понимаю, почему все эти властные карьеристы в парламентах поддерживают подобное.
Несмотря ни на что, реальности, где процветают компании с ограниченной ответственностью, прогрессируют быстрее, чем другие типы миров, хотя их развитие идет менее гладко и надежно, а порой приводит к катастрофам. Я изучал этот вопрос, и, если честно, цель средств не оправдывает. Однако попробуйте сказать это тем, кто поддался соблазну безумных мечтаний; такими людьми движет слепая вера, их постоянно ублажает невидимая рука.
Я ногой отодвигаю ящик из-под колы в сторону, и дверь холодильной камеры с глухим стуком захлопывается.
Кухня в Палаццо Кирецциа поражает своими размерами. Здесь тоже, разумеется, нет электричества и других исправных источников энергии, однако в шкафах полно столовых приборов, а кладовые набиты консервами. Я зажигаю свечу и открываю банку с зеленым горошком.
Расслабившись, обнаруживаю в себе тягу узнать, сколько горошин умещается в ложке. О нет! Я-то решил, что избавился от этого изъяна.
Пытаюсь проигнорировать бредовый порыв и спокойно поесть, но ложку как будто прижимает к тарелке невидимая сила, а перед лицом словно возникает мембрана, не позволяющая поднести еду ко рту. Как ни абсурдно, мне проще смириться и сосчитать горошины.
Я не могу получить точные данные, просто таращась на ложку с медленно оседающей горкой горошин (хотя уверен, мои прикидки оказались бы близки к финальному результату), поэтому мне приходится высыпать содержимое на тарелку и пересчитать там. В тусклом свете единственной свечи это не так просто, как кажется. Чтобы не ошибиться, я разбиваю горошины на кучки по пять штук. Закончив подсчеты, понимаю, что обратно в ложку эти горошины не собрать. Тогда я смешиваю их с общей массой горошка на тарелке и зачерпываю новую порцию. Думаю, первая ложка содержала вполне типичное число горошин. Вторая тоже выглядит типично, а значит, горошин в ней примерно столько же.
Или нет? Я злюсь на самого себя, в полупустом животе бурчит, и все-таки желание знать перевешивает. Была ли первая ложка типичной? Можно ли полагаться на изначальные данные? Я вновь высыпаю горошек из ложки на край тарелки и тщательно подсчитываю. Горошин чуть больше, чем было в первый раз. Я вычисляю среднее, но уже в процессе понимаю, что двух ложек мало. Нужен еще один пример. В конце концов, для триангуляции необходимы три величины.
Количество горошин в третьей ложке примерно равно среднему арифметическому первых двух – идеальное попадание, верный знак, что нужное число найдено. Решив больше ерундой не заниматься, съедаю горошек из третьей ложки. Сработало. Я снова могу спокойно откинуться на стуле. С облегчением выдыхаю через нос, пока мои зубы и язык перемалывают отдельные горошины в клейкую массу. Я глотаю ее и, наклонившись над столом, зачерпываю следующую ложку
Я роняю ложку на тарелку и, глядя на свечу, погружаюсь в воспоминания.
Вот только это уже не воспоминания. Это…
Я наблюдаю, как она проводит ладонью над зажженной свечой, поглаживая желтое пламя: веер пальцев порхает в жарком воздухе, раскаленная сердцевина трепещет, но плоть остается нетронутой. Огонек отклоняется то влево, то вправо, подрагивает, выпуская к сумрачному потолку колечки сажистого дыма, а она продолжает медленно водить рукой над эфемерной слезинкой пламени.
– И все-таки для меня разум – это прежде всего концентрация, – произносит она. – Представь себе увеличительное стекло, которое фокусирует лучи света в одной точке, пока не загорается огонь – пламя разума. Самосознание рождается путем сгущения реальности. – Она вскидывает взгляд. – Понимаешь?
Я неотрывно смотрю на нее.
Она рядом, прямо здесь, прямо сейчас.
Это не воспоминание, не флешбэк. Конечно, мы приняли кое-какие наркотики, которые все еще действуют, однако происходящее на дурман не спишешь. Все вокруг такое яркое, мгновенное, живое. Одним словом – реальное.
Склонив голову набок, она приподнимает одну бровь:
– Тэм? Ты меня слушаешь?
– Слушаю.
– Тебя как будто что-то отвлекает, – тихо замечает она и поплотнее заворачивается в простыню.
Набрав в грудь воздуха, она собирается сказать что-то еще…
– Нет разума в отрыве от контекста, – опережаю ее я.
Между бровями у нее мгновенно проступает морщинка.
– Я как раз… – Все еще хмурясь, она убирает ладонь от свечи; пламя ярко-желтым щупальцем тянется за ее пальцами, словно отказываясь их отпускать. – Я тебе об этом уже рассказывала?
– Не совсем. – Я наблюдаю, как огонек свечи принимает прежнюю форму. – То есть, не то чтобы… Нет.