Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 59)

Мы с коллегами тешили себя мыслью, что, как бы плохо дела ни шли, без нашего профессионального усердия все стало бы намного хуже.

Получив долгожданное повышение, я перешел к административной работе и передовую, так сказать, покинул. Впрочем, с оговорками. В самые загруженные периоды я помогал коллегам, а в случае их непредвиденного отсутствия меня вызывали на замену. Подобное происходило несколько чаще, чем рассчитывал наш отдел, и чаще, чем того хотел бы я сам. Я стал посещать одобренного начальством психотерапевта, и тот назначил мне лекарства, которые действительно помогали – по крайней мере, поначалу.

Я завязал взаимно приятные отношения со служащей полиции и нашел в них своего рода отдушину, как, надеюсь, и она. Однажды мы решили вместе съездить в отпуск – погреться на солнышке в разгар зимы.

Мне это точно пришлось бы кстати. В то время кошмары становились все тревожнее: меня убивали в собственном доме, я видел субъектов, которых когда-то допрашивал, – особенно тех, кто скончался. Они маячили в изножье моей кровати в том состоянии, в каком их оставил наш отдел. Молчали в темноте, в глазах сверкало обвинение. Я чувствовал запах их телесных жидкостей, а иногда – и полужидких субстанций, которые субъекты склонны выделять либо в начале допроса, либо под особым давлением. Я просыпался в пропотевшем комке простыней, боясь, что намочил или запачкал постель.

Сама вероятность таких неприятных сюрпризов в ночи меня ужасала. Врач выписал мне новых таблеток – от бессонницы. Стопочка виски на сон грядущий тоже пошла на пользу.

Честно говоря, перед случившимся в аэропорту меня посетило дурное предчувствие. Оглядываясь назад, я понимаю, что всего лишь вспомнил, как несколькими годами ранее христианские террористы ворвались в терминал, забрали оружие у полицейских и устроили бойню. Так или иначе, когда мы с подругой приехали в аэропорт, меня охватила странная тревога. На аэропорты уже несколько лет никто не нападал и самолеты не угонял, не считая пары-тройки попыток, которые удалось предотвратить. И хотя я твердил себе, что волноваться не о чем, дверцу машины я закрывал трясущимися пальцами.

Частично мое волнение объяснялось тем, что в последнее время я боялся наткнуться на бывшего субъекта в повседневной обстановке – например, в очереди. Кто знает, что бы он сделал: вдруг напал бы, начал орать или молча указал на меня друзьям? Смотрите, мол, вон стоит мой мучитель! За десять с лишним лет я допросил уже несколько тысяч человек, и далеко не все они умерли в тюрьме. Сотни по-прежнему гуляли на воле: чьи-то проступки признали незначительными, кто-то купил себе свободу, став информатором, а кто-то вообще ничего не совершал и пал жертвой клеветы. Что, если б я повстречал одного из них? Вдруг он набросился бы на меня с кулаками? Оскорбил у всех на глазах? Подобные думы донимали все чаще. По статистике, рано или поздно встреча должна была произойти.

Теперь я склоняюсь к мысли, что пересекался с этими людьми неоднократно. Я никогда специально не запоминал лиц или особых черт своих субъектов, однако, как показали сны, все это откладывалось в памяти неосознанно. Я начал замечать их на улицах, в парках, в магазинах – в любом людном месте. Лица, которые я прежде видел в слезах или налитыми кровью, искаженными от мук, с открытыми в крике или залепленными скотчем ртами, с глазами навыкате…

Я стал реже выходить на улицу. Перешел на домашние развлечения, продукты заказывал с доставкой.

Мы с подругой зашли в терминал. Встретив суровые взгляды пограничных полицейских, вооруженных охранников и военных, я воспрянул духом. Уж этих-то парней никто не застанет врасплох, никто их оружие не отнимет. Семейную пару, стоявшую в очереди перед нами, увели на выборочную проверку багажа.

Выстояв довольно долгую и нудную регистрацию на рейс, мы отправились в бар. Я заявил, что после таких мучений мне нужно выпить, да и полеты меня нервировали. Мы просидели за столиком полчаса, прежде чем пойти на досмотр. Я осушил три или четыре бокала, моя подруга и один не допила.

К пункту досмотра тянулась длинная очередь. Я знал, что в стране объявлен повышенный уровень террористической угрозы, и предвидел, что сегодня нам придется постоять.

Мы потихоньку продвигались вперед. Я пытался читать газету. Полиция и военные ходили вдоль очереди, присматриваясь к людям. Я забеспокоился, что привлекаю их внимание, – не читаю, а притворяюсь, да еще и потею в три ручья. В голову пришло сразу несколько подозрительных психологических и физиологических типажей, которым я идеально соответствовал.

Опустив газету, я огляделся, стараясь придать себе обычный, безобидный вид. В крайнем случае, если меня все-таки вытащат из очереди, мои служебные документы пресекут любые подозрения на корню и, несомненно, обеспечат мне извинения со стороны полицейских.

Перед нами все еще маячила очередь метров на двадцать. Работали две стойки из трех; сотрудники паспортного контроля сканировали документы и билеты, после чего пропускали пассажиров в главную зону досмотра, где всесторонне проверялась ручная кладь.

В нескольких метрах впереди виднелась цветная семья, которая, как я предполагал, вызовет повышенный интерес. Прямо за мигрантами стоял молодой человек с объемистым вещмешком – парню повезло, что такую поклажу разрешили взять в салон. Судя по военной форме, это был солдат-срочник. Мы прошли еще немного.

Подруга сжала мою ладонь. Улыбнулась.

Меня одолевали тревожные, едва ли не предательские мысли. Христианские террористы, заключил я – да и прочие тоже, – в чем-то правы. Нет, я не отрицал, что в целом они заблуждаются и творят зло или что общество должно бороться с ними всеми возможными способами, включая чрезвычайные, однако я спрашивал себя: а мы чем лучше?

С прискорбием я заключил: все люди одинаковы. Мы истекаем кровью, горим, молим о пощаде, кричим, ведем себя похоже. Не важно, виновные или нет. Без разницы, какой расы. Разве что пол имел значение, да и то небольшое. Среди христианских террористов, конечно, было много фанатиков, однако я начал сомневаться, что они фанатичнее «наших» экстремистов, которые закидывали коктейлями Молотова их общины или распинали целые семьи на затерянных фермах.

Простые христиане, застигнутые врасплох в своих церквях, в кругу родных или друзей, ничем не отличались от иных людей. Мы все походили друг на друга. Мы, человеческие существа, почти без исключения были слабыми, нечистыми на руку, жестокими, эгоистичными и подлыми. Мы могли пойти на что угодно, лишь бы избежать боли, тюрьмы и смерти, – даже подставить абсолютно невиновных.

В этом и заключалась наша правда. Мы все были одинаковы.

Разницы никакой. На действия, направленные против нас, мы отвечали такими же действиями. Я наблюдал это сотни – тысячи – раз.

Что же толкало христианских террористов к столь отчаянным деяниям, столь ярому фанатизму? В любом обществе, в любой большой группе людей, в рамках любой распространенной религии имелись подгруппы, которые первыми ломались под давлением, что и влекло за собой насилие, экстремизм. Откуда же бралось это давление изначально? Кто его создавал?

И разве мы – обычные, достойные люди, работники служб безопасности или, к примеру, моего отдела – повели бы себя по-другому на месте террористов, если нас с ними, допустим, перепутали бы в роддоме?

Я по-прежнему верил, что занимаюсь нужным делом, однако подобные вопросы терзали меня все чаще.

В голове нашей медленно ползущей очереди, между двумя работающими стойками паспортного контроля, стоял большой, высотой где-то мне по бедро, пластиковый контейнер, в котором лежали ножи, пинцеты, металлические инструменты, а также другие вещи, конфискованные у незадачливых пассажиров, не знавших о нынешних запретах. Свободного места в контейнере почти не осталось. Я задумался, будет его содержимое продано в магазинах подержанных товаров, отдано на переплавку или попросту выброшено.

Когда до контейнера оставалось метров пять, молодой солдат вышел из очереди и махнул удивленному сотруднику аэропорта, проверявшему паспорта. Юноша что-то затараторил. Интонация – скорее доброжелательная и шутливая, нежели печальная или раздраженная. Я решил, что он опаздывает на рейс и объясняет, что хотел бы пройти поскорее, иначе ему припишут самовольную отлучку.

Я оглянулся. Ближайший полицейский направлялся к началу очереди, где солдат уже дошел до контейнера и что-то втолковывал служащему. Свой набитый вещмешок он поставил на пол, после чего заложил руки за голову и расправил спину, тем самым неосознанно спародировав позу, которую, несомненно, попросит его принять полицейский, если парень продолжит попытки влезть вперед остальных. Вокруг уже слышался недовольный ропот.

Большой вещмешок по-прежнему лежал у контейнера, полного острых предметов.

Я до сих пор не знаю точно, почему так отреагировал. Я закричал, потом каким-то образом понял, что времени нет, и толкнул подругу в сторону, к стене, пытаясь заслонить ее собственным телом.

Это все, что я помню.

Молодой солдат был христианским террористом, бомбистом-смертником. В его вещмешке лежало взрывное устройство. И хотя бомба не содержала шрапнели, за счет предметов из контейнера ее поражающая способность возросла.