Ида Мартин – Только не для взрослых (страница 112)

– Хочешь сказать, что я это выдумал?

Он внимательно смотрит, и я поправляюсь:

– В том смысле, что видоизменять реальность – обычное для тебя дело.

– Это ведь не я. Она сама видоизменяется под нас. Под каждого. Она такая, какую мы ждем.

– В таком случае у всех должна быть фантастически прекрасная реальность.

– Я же не сказал, что она такая, как мы хотим, я сказал «ждем», а это разное. Я ждал тебя, а ты меня, вот мы и встретились.

– Я не ждала тебя, Амелин, я даже представить себе такое чудо не могла.

– Тогда для чего надела ту юбку?

– Я была в штанах! В обычных школьных штанах!

– А в моей реальности в юбке, и это доказывает, что она видоизменяется.

– Не слушай его, Осеева, – оборачивается Марков. – Реальность не может видоизменяться. Меняется ее субъективное восприятие. Просто, когда доказать какой-либо факт или суждение невозможно, оно может считаться субъективно верным. То есть, пока ты не докажешь, что была в штанах, или Амелин не докажет, что ты была в юбке, справедливы оба утверждения. В принципе, ты можешь пойти от обратного и попробовать доказать, что в юбке не была.

Марков мог еще долго продолжать, однако резкий толчок Герасимова враз отправляет его в придорожную кучу снега.

– Кончайте уже фигней страдать. – Герасимов строго смотрит на нас из-под бейсболки. – Осеева была в юбке. Подтверждаю. Вы тогда сценку на Двадцать третье февраля ставили. И это была не твоя юбка, а Дёминой. Тебя Инна Григорьевна заставила ее надеть, а за то, что спорила, послала за какой-то книжкой. Я контрошу переписывал и в классе сидел.

Как только Герасимов об этом заговаривает, я мигом вспоминаю ту ситуацию и все сразу встает на свои места.

Амелин победно улыбается. Я моргаю, не зная, что сказать в свое оправдание. Марков, фыркая, выбирается из сугроба и готовится напасть на Герасимова, но тут Амелину приходит сообщение от Артёма, и мы все вместе утыкаемся в экран.

Это видео. Довольно длинное. На тринадцать минут. Примерно столько же нам еще идти до горок. Но Костик ставит на двойную скорость, и мы смотрим снежный челлендж в забавном ускоренном темпе, где все происходит гротескно быстро.

Последняя запись с Артёмом. Он весело приплясывает на кухонном стуле в классическом черном костюме и белой рубашке.

В одной руке у него бутылка шампанского, другой он медленно расстегивает пуговицы рубашки. Зрелище напоминает их летние танцевальные соревнования с Амелиным. На столе стоит желтый пластиковый тазик со снегом. За кадром слышны смеющиеся и подначивающие голоса Лёхи и Макса.

Чернецкий знает, что он красивый, и потому все, что он делает, выглядит как позволение собой любоваться. Так что я до конца не смотрю.

Гораздо приятнее наблюдать за смеющимися ребятами.

И совершенно неожиданно, не задумываясь об этом специально, я вдруг отчетливо вижу, как они изменились за этот год. Это настолько очевидно, что заметно даже мне.

Я пытаюсь представить, какими они будут лет через пять, десять, двадцать. Сделать это несложно. Марков – деловой офисный дядька в костюме: какой-нибудь управляющий или финансовый директор, от которого стонут все подчиненные, но при этом он лучший специалист в своей области и его хотят заполучить все ведущие компании рынка. Герасимов устроится прорабом, заведующим складом или инженером-механиком – главное, чтобы поменьше суеты, людей и абстрактных разговоров. Он женится после тридцати, купит дом в Подмосковье и заведет двоих мальчишек-погодков.

Я даже себя могу представить через двадцать лет – это самое простое. Я стану похожа на свою маму, с единственной лишь разницей, что ранних детей я заводить не собираюсь, а когда они у меня все же появятся, буду включать им музыку с самого рождения и никогда не оставлю одних в темноте.

Вот только Амелина представить в будущем никак не получается. И, сколько я ни силюсь, не могу увидеть его ни серьезным, ни деловым, ни окончательно взрослым – в том смысле, в каком это принято понимать. Потому что когда-то давно он уже вырос. Резко, трагично и необратимо; вырос, сам того не желая, не имея возможности осознать и оценить эту взрослость. Побывав там однажды, он вернулся и больше никуда не торопился.

Раз он сказал мне, что все, на чем стоит маркер «только для взрослых», – слишком предсказуемо, однообразно и правдоподобно до такой степени, что жить с этим грустно и совершенно неинтересно. И что взрослый человек – это тот, кто перестал верить в счастье, но несмотря на это продолжает осознанно стареть – просто потому, что так надо.

Я не спорю, поскольку смогу подтвердить или опровергнуть его слова, лишь когда составлю об этом свое собственное впечатление.

Но я тоже никуда не тороплюсь. То, что сейчас, происходит именно сейчас.

И там, в далеком своем взрослом будущем, я никогда не сбегу из дома, не ввяжусь в сумасшедшую авантюру, не устрою похищение и ни с кем не подерусь.

Это я знаю точно. Я же не дурочка какая-нибудь.

Но сейчас я хочу, чтобы было именно так, как есть. Сегодня и сейчас. В этой объективно-субъективной реальности, с ее волшебными картинами, исполнением желаний, похищениями, побегами, таинственными домами, жуткими опасностями, волками, вебкамщиками, голубями, потерянными мальчиками и чудаковатыми старушками. В той реальности, где, что бы ни происходило – пожар, обрушение или потоп, – обязательно случается «хеппи-энд» и все живут «долго и счастливо».

В реальности, где стихи способны заглушать любую боль, а от силы любви можно умереть и тут же возродиться заново. И где забавный снежный челлендж из пустяковой мальчишеской забавы вдруг превращается в акт преодоления, освобождения и роста.

Я знаю, что должна немедленно остановить Амелина, собирающегося ответить на вызов Артёма прямо посреди улицы под фонарем. Знаю, что у него слабое горло и что раздеваться в такой мороз – безумие, а проходящие мимо люди считают нас распущенными и пьяными. Однако вместо этого, глядя, как он размашисто раскручивает над головой пальто, смеюсь и говорю, что он потомственный стриптизер и что Мила может им гордиться.

Я помню, что у него шрамы по всему телу и он стесняется их показывать, помню, что он обещал стать «нормальным», и про суд тоже помню.

Но вместе с тем я также чувствую, что ему это очень важно, просто необходимо, именно сейчас. Быть, жить, существовать, наполняться жизнью, освободить в себе место для всего того нового, что ему еще только предстоит испытать. Радоваться, любить и быть счастливым.

Мне смешно и потому, что Артём и Тифон, затмить которых он так старается, действительно высоко оценят его безрассудство, и Лёха оценит, и Макс, и Никита, ведь, какими бы взрослыми, серьезными и крутыми они ни казались, эти парни все еще здесь, в этой особой, не предназначенной для взрослых реальности, где возможно все и куда мы потом больше никогда не вернемся.

Я дожидаюсь, пока он, избавившись от худи, не останется в одной футболке, а потом, чтобы побороть в себе желание вмешаться, отворачиваюсь и медленно иду по искрящейся в свете фейерверков и фонарей пешеходной дороге. Я слышу за спиной их смех и как вскрикивает от прикосновений снега Амелин. И как Герасимов кидается в него снежками, а Марков ехидным голосом убеждает, что челлендж необходимо передать Соломину.

На проезжей части полно машин и черный асфальт блестит влагой. Сугробы на обочинах усыпаны конфетти, серпантином и пеплом бенгальских огней. В воздухе мне чудится аромат белых роз, и сердце тает как расплавленный воск. Я никак не могу унять необъяснимое трепетное волнение, охватившее каждую клеточку моего тела просто оттого, что все это сейчас со мной происходит.

Сзади слышится топот ног. Костик догоняет и продевает ледяные пальцы сквозь мои.

– Ты дурак, Амелин, – говорю я. – Заболеешь – я с тобой нянчиться не буду.

– Ну уж нет! – смеется он. – Теперь так легко ты от меня не отделаешься.

И мы идем, не расцепляя рук, до самой горки.